Александр Лисняк. Визит к Евтерпе

ВИЗИТ К ЕВТЕРПЕ

Провинциальные записки о литераторах и литературе

Мой молодой и талантливый друг. Вот уже в годы складываются твои близкие отношения с самой прекрасной женщиной – Музой. Рожденные вами дети приобретают взрослые черты, гораздо прекраснее, чем рифмы «меня – тебя» и «моя — твоя». Скоро ты поведешь их на строгий суд в Союз писателей, где и сам захочешь остаться среди профессионалов. Попробую показать тебе эту среду с двух ее составляющих сторон, дабы знал ты, на что идешь, а главное – кто ты?
К сожалению, очень многое мы начинаем понимать, когда уже ничего нельзя поправить. Когда-то, как мне рассказали друзья, на моем приеме в СП СССР, Гавриил Троепольский зачитывал высокому собранию наизусть мои стихи: «По склонам голубой цикорий небес весенних голубей. Спешит мальчишка тропкой в гору, а я спускаюсь вниз по ней. От встречи никуда не деться. Но он не знает до поры, что нужно было бы вглядеться в лицо идущего с горы». И плакал. Меня этот факт поразил в самое сердце – какая глупость! А сегодня я плачу оттого, что не плакал тогда с ним и тогда, когда писал те строчки.
Счастливой тебе тропинки.

ТРОН ИЛИ ПЛАХА

Иван Николюкин, царство ему небесное, наверное, и быстрее всего, не был гениальным поэтом. Но во время своего творческого расцвета мог бы стать в Воронеже первым, теперь-то уж это можно признать. Как и признать его неистребимое желание всем сердцем быть с родными местами, с людьми, которых узнал, но больше создал в воображении. Его стихотворения интересны сюжетами, как народные сказки с бисерными нитками настоящей поэзии.
Пуповинное Краснофлотское. Каким ветром надуло – ни крейсеров, ни революционных матросов. Меловое подонье, белое от жары небо, белые от засухи травы. Кроме Ивана здесь родился и Юрий Бобоня, но его уже убили. А Николюкину пятьдесят. Запах свежего навоза (молочные фермы пахнут сносно), московские поэты Леонид Чашечников, Анатолий Брагин, мы с Ваней, а на встречу местные доярки. Самой молодой тоже под пятьдесят. «Брови – дугою, высокая грудь, Бог не обидел ни сзади, ни спереди». Николюкинские стихи невольно. Именно она, вглядевшись до слезы в лицо губастого поэта, поворачивается к подругам:
— Бабоньки, да это же наш Ванька!
Здесь Иван познавал трудовую жизнь скотником. Здесь догадался сказать сельчанкам: «Любишь супруга – пряди свою нитку, Пусть не порвется, не будет убытку, Щиплют куделю, работает прялка…». Они запомнили. И уже правильно воспринимают Ванин юмор: «Объяснить вам жизнь мою Вряд ли я сумею: Как болею, блин, — не пью! Как не пью – болею!»
«Блин» — на аудиторию, в книге «черт», на самом деле не лучше. Но здесь, где до самой перестройки устанавливали советскую власть, а зато до сих пор красные флаги над бывшим сельсоветом, верю Николюкину – Россия начинается с избы.
После окончания Литературного института Ивана распределили в Воронеж. Встретил его разбухший до монументальности от поэтической силы и чиновничьей власти Владимир Гордейчев:
— Ты, Иван Константинович, лучше возвращайся в Москву. Здесь ты будешь никем, даю тебе слово…
Пришлось вернуться в столицу. И не совсем уж плохо ему там жилось-поживалось, принимали его все издательства, в литературу его ввел сам Симонов, уважали Ивана, копеечка и друзья водились. Но вот душа осталась в воронежских степях и зовет к себе, хоть тресни.
В лихие девяностые, бросив в Москве все нажитое, поселился Иван с женой в воронежской деревеньке Борисоглебского района славного пуховыми платками. Животинку завел: пуховых коз. Уважение к животным сельчан удивляло. Седого козла Иван называл на Вы, но как все – Борька. А вот к козам совсем уважительно: Наина Иосифовна, Раиса Максимовна…
Все это не ради зубоскальства или сентиментальных воспоминаний – в этом направление у нас есть кому отличиться. Речь пойдет об очень серьезном, и, как требует сегодня номенклатура, общечеловеческом. Дело в том, что когда поэт Иван Николюкин умер в воронежской глухомани, никто из воронежских писателей его не хоронил, а уж потом и до сих пор нигде никто не упомянул. А у меня как раз в то время в жизни наметилась не просто черная полоса, а черная дыра, я и про смерть друга узнал позже. Но к этому я еще вернусь….
В Барнауле жил, творил и умер большой русский поэт, каких может в этом городе никогда не быть, Владимир Башунов. Вспоминая о том, как при жизни его травила писательская барнаульская братва, Станислав Вторушин в «Сибирских огнях» с горечью говорит о таком характерном для Барнаула отношении к талантам. Приводит пример, как здесь в свое время травили Шукшина и тот объезжал этот город за сто верст: «Отправляясь из Москвы в свое родное село Сростки, он летел самолетом до Новосибирска, а оттуда, минуя Барнаул, поездом добирался до Бийска».
Вторушин все написал хорошо и правильно, единственное чего не могу понять и простить автору – причем здесь Барнаул и чем наш Воронеж хуже? Русский поэт Анатолий Жигулин, последние годы живя в Москве, родной город посещал практически нелегально. Однажды ему срочно нужно было найти Виктора Михайловича Полякова, он позвонил в писательскую организацию, никак не хотел признаваться, кто он и мы почти поссорились прежде, чем представились друг другу.
Всемирно известный поэт и ученый Валентин Сидоров (да не помнят здесь о нем) также опасался родного Воронежа. Даже вынув Прасолова из петли, воронежцы так и не увидели в нем поэта вселенского масштаба, предоставив это Москве. А Василий Белокрылов, прозаик Божьей милостью, уехавший умереть в свою Дерезовку? К нему на похороны тоже не приехали писатели. Не изыскали средств. Может и справедливо, не сеял – не коси. В Москве первую книгу Белокрылова издал опять же Константин Симонов. Так причем воронежские писатели?
Неужели прав наш поэт Виктор Поляков, заявивший (извиняюсь) без обиняков: «Присохла грязь к виску, в крови твоя рубаха, а ставка на Москву, там трон твой или плаха»? Если уж вспомнил про старшего моего товарища и учителя Виктора Михайловича Полякова, не могу к месту не рассказать случай из его жизни.
Сам он интеллигентный шестидесятилетний ребенок – за плечами война, борьба с бендеровцами (сколько он ни рассказывал, я так и не смог представить этого очкарика с пистолетом), работа на радио и в газетах, публикации в журналах, в том числе в «Новом мире» Твардовского, два сборника стихотворений – ждал третий. Ждали и мы, его младшие собратья, чтобы традиционно «порадоваться» на львиную долю гонорара. И вот в Черноземном издательстве в 1982 году выходит, наконец, книжка стихотворений «Возвращения».
Книжка славная, даже редактор не смог сильно испортить, только внес некоторую пикантность. Например, в стихотворении «Простые вещи» у поэта была строка «не от ума – мы все умом не блещем». Редактор Виктор Будаков перенес акцент: « умом не всякий блещет». Тем самым отвел от себя подозрения. Но дело не в этом, поэт подал заявление о приеме в Союз писателей (рецензировал книжку и переживал Анатолий Жигулин), а тут оказалось, что его уже принимали и много лет как приняли, но документы в Москву тогдашний руководитель Владимир Гордейчев не отправил по непонятным (или понятным?) причинам.
Вот сейчас пытливый читатель подумает, что я хочу облить грязью кого-либо из писателей или, впав в старческий маразм, забыл, к чему завел разговор. Напрасно. Я как раз хочу заявить обратное. Заявить безо всякой двусмыслицы, что среди писателей, по крайней мере воронежских, я плохих людей не то что видел меньше, чем в обществе в целом, но не встретил вообще. Ну, за исключением одного. О нем я тоже скажу впоследствии, если не забуду.
Кроме того, не хочу, чтобы о Будакове сразу же подумали плохо, как о редакторе. Все редакторы вмешивались в авторские тексты и правили «людского» страха ради, ссылаясь на цензуру. Когда в моей первой книжке я нашел: «И самовар мы с ним осушим» вместо «чарку горькую» вопреки жизненной правде, ведь чай не водка, много не выпьешь, и «два самолета мчатся», нарушая размер и смысл стиха, вместо «два истребителя» и т. д. и т.п., пошел разбираться к цензору. Михаил Давидович очень удивился: «да какая же государственная тайна в слове «истребитель?». Вот так редактировали нас свои же писатели-редакторы.
Так вот, в нашем народе без чиновников какое-либо существование физически невозможно. Чиновник, бюрократ – нервная система России испокон века. И наша жизнь, какая бы власть не была, целиком и полностью зависит от них. Писательская среда не может отличаться от общей, поэтому только у нас был создан огромный творческий союз – Союз писателей СССР.
А коль есть структура, то должны быть и руководители. «Поэт – руководитель» такой же по краткости анекдот, как «еврей – дворник». Вспомним хотя бы Гоголевские строки из Невского проспекта: «она (улыбка) так же была странна и так же шла к ее лицу, как идет выражение набожности роже взяточника или бухгалтерская книга поэту». А раз бухгалтерская книга поэту не подходит, то Союз писателей очень быстро (ведь наш, кровный) породил новое сословие – чиновников и бухгалтеров от литературы.
Копаясь в своих старых бумагах, нашел я пожелтевший конверт со штампом журнала «Подъем». В письме, начинающемся «Дорогой Саша!», тогдашний завотделом поэзии журнала Евгений Новичихин радовался за меня, что стихи мои принял к публикации. В двадцать пять такое событие и для меня было очень радостным, почему имя Новичихина отпечаталось в моем сердце прочнее тех стихов. Как оказалось, не напрасно: впоследствии Евгений Григорьевич печатал меня в «Подъеме» не раз, в бытность его уже главным редактором, опубликовал лироироническую поэму «Враньё», за которую я стал лауреатом журнала 1989 года.
Странность в том, что после этого события и до сих пор журнал «Подъем» моих стихов не печатал вообще! Конечно же, я не стал писать хуже, ибо многие центральные журналы стихи мои все-таки публиковали и публикуют. Это начало вопроса. Сам же вопрос в странных событиях, которые начали происходить со мной регулярно.
Например, издательство «Молодая гвардия» в середине восьмидесятых оповестило меня, что мои «очень русские стихи» пришлись ко двору, и они готовы издать их отдельной книжкой в «Библиотечке молодых». Страдая словесным недержанием, я на работе (зарабатывал я директором Межобластного бюро пропаганды художественной литературы) расхвастался, а уже через месяц получаю из «Молодой гвардии» свою рукопись с письмом редактора, что стихи мои оказались не очень русские. Поделился своим недоумением с самым дорогим другом, самым православным поэтом Михаилом Гусаровым (он служил в правлении Союза писателей России), а тот выясняет, что по кабинетам издательства плотно походил Владимир Гордейчев.
Или, в 1989 году приняли меня в писательский союз в Воронеже и отправили документы в приемную комиссию. Осенью, на Кольцовско-никитинских днях литературы просит меня зайти в гостиничный номер главный гость Воронежа, выдающийся русский поэт Юрий Поликарпович Кузнецов, тогдашний член приемной комиссии. Подписывает мне свою книгу и почти шепотом говорит, что в моих интересах нам в Воронеже не общаться, а по приему он будет за меня. Не сообщая фамилий, Михаил Иванович Гусаров рассказал все-таки о хождениях воронежских делегатов по их кабинетам. В Союз меня приняли хитро: сначала отложили дело до следующей книги, а через короткое время, когда все успокоилось, без всякой книги вернулись к вопросу и решили его положительно, что, как я видел по лицу того же Гордейчева, явилось шоком для него, да и для некоторых других. Вот такие шпионские страсти вокруг забубенного поэта.
Арифметика простая. Чтобы существовать – чиновнику, как пастуху, нужно стадо. Поэтому он и откроет новое имя, и доведет до определенного предела. А дальше – его территория. Вдруг у тебя за спиной саперная лопата и ты наметил подкоп под его кресло? Поэтому, хочешь сосуществовать – не высовывайся. А тут Иван Константинович, тем паче Василий Макарович….
В середине восьмидесятых, точно года не помню, в октябре, в большом зале Центрального Дома литераторов проходил воронежский поэтический вечер в рамках Кольцовско-никитинских дней. Зрители внимательно слушали Гордейчева, по инерции хлопали Будакову, Малашичу. Когда Олег Шевченко прочитал свою «Зою», в тишине до сцены отчетливо донеслось: «мертвечина». Совсем не для похвальбы, как увидите дальше, скажу, зал оживился, когда я начал читать «Хворостань». Успех и требование меня на сцену. Читаю другие стихи – снова на бис. Не утверждаю, что мои стихи были лучше других, может я был моложе всех и спровоцировал женскую часть аудитории, может, что-то у меня было расстегнуто или спина белая. Но за кулисы ко мне идут Геннадий Касмынин, Борис Куликов, поздравляют с успехом, знакомимся на дружбу. Повторяю, больше на бис никого не вызвали.
По приезде в Воронеж, нежась в постели, слушаю проводное радио. Профессор-критик Анатолий Абрамов, а он был в числе нашей делегации, дает обстоятельное интервью о покорении столицы, рассказывает о триумфе всех поэтов, особенно О. Шевченко которого, по его словам, трижды вызывали на бис и совершенно не вспоминает даже имени моего… Видно, что я уже покусился на чужую территорию.
С творчеством Анатолия Михайловича Абрамова я познакомился в своей молочной зрелости, когда читал все, что где было зарифмовано, хотел сам разобраться, что такое хорошо. В коллективном сборнике начала пятидесятых его стихотворение стояло первым. Дословно не помню, но строчки «…рожденный на земле Кавказа всем людям общим стал отцом» врезались в память. Поэтому не удивился, когда вдруг в перестройку критик Анатолий Абрамов начал писать, как он заявил на собрании, поэму против врага народов Сталина.
Ну и хочу закончить с «Подъемом». Чтобы не подумали, что я сам туда ничего не давал. А дал я туда, в бытность Евгения Григорьевича Новичихина поэмку-римейк «Ряженые». Было еще что дать, но эта вещица нравилась всем и самому Новичихину. И потянулись месяцы. В Москве на совещании работников Всесоюзного бюро пропаганды, на вечернем отдыхе почитал я поэмку за столом. Сибирские ребята попросили на память. Через месяц звонок из «Сибирских огней», хотят поставить «Ряженых» в номер. Прошу тайм-аут, иду в кабинет к Новичихину. Так и так, мол, хотят в « Сибирские огни», а я то, как давно хочу….
— Ты, — говорит Евгений Григорьевич, — совсем не патриот своего журнала. Ты, наверное, забыл, кто тебя сделал и как тебя….
И все такое, от чего я просто возненавидел себя беспамятного, неблагодарного, подлого. А в трубке сибирский поэт Макаров со своей стороны рассказывает мне, кто я такой, потому что я лично ему говорил, как был бы рад напечататься в «Сибирских огнях».
Ну, извинился перед Новичихиным, мол, засомневался, время идет, ничего не известно. Он смилостивился, показал мне на стол, смотри, дескать, вот она, лежит на видном месте. Больше я ее там не видел ни в каком виде.
Когда принес вполне оригинальную поэму «Калейдоскоп», Евгений Григорьевич выразил восхищение высшее «даже не верю, что ты написал», на чем дело и закончилось.
Еще была попытка с прозой. Повестушку о событиях 1993 года у меня забрал Вячеслав Дегтев, тогда работавший в журнале. Я и не просил, я был уверен. Конечно же, лыжи….
Характерный пример по теме – жизнь и творчество поэта Алексея Кочербитова. Фронтовик, контуженный до полной потери слуха при наличии абсолютного поэтического, человек оказался жизненно беспомощным перед чиновниками от литературы. Да и доказать он ничего не мог, ведь общаться с ним нужно было через карандаш и бумагу. Книги у него выходили регулярно, а в писательский Союз его так и не приняли.
Сегодня, наверное, уже не знают, что членство в самом Союзе писателей особых благ не приносило. Но при вступлении в Союз, автор автоматом становился членом Литфонда и другого порядка приема в Литфонд не существовало. А уж тут и бесплатные путевки в Дома творчества, и материальные помощи и поддержки, и жилье…. Алексей Кочербитов на моей памяти единственный человек, которого, как автора многих хороших книг, приняли в члены Литфонда, минуя Союз. Алексей Михайлович стремился быть полезным, участвовать в жизни сообщества, но его тихонько оттирали и затирали, видно своего предела он достиг. Старожилы должны помнить его отчаянные строчки тогдашнему руководителю писательской организации Константину Локоткову, после очередных похорон не пригласившему на поминки черный люд:
«Он по-немецки вежлив: «битте».
И тут же ищет дураков:
Как гроб нести, так Кочербитов,
Как водку пить, так Локотков».
Вот так в шутку серьезно делилась и делится творческая масса на две составляющие. И надо сказать, не всегда искусственно. Ведь возвращаясь к гоголевскому высказыванию, приходится признать, что дело-то совсем не в том, к лицу или нет чиновничья должность поэту. Поэт на месте руководителя не принесет пользы, быстрее даже нанесет непоправимый вред.
Вспомним дорогого моей памяти Василия Белокрылова. Пробую представить его председателем писательской организации и не могу удержаться от смеха. Как-то жаловался мне Василий Алексеевич:
— Не поверишь, совсем тверезый подхожу к киоску взять курева. Только деньги протянул, вот они, красноперые. Два часа объяснялся. Стихи читал. Только когда казацким крестом покрестился (это ногой ко лбу, коронный номер Василия), отпустили. Помеченный я что ли?
Я и на себе испытал его способность притягивать неприятности – побили нас с ним белым днем на людной тогда Острогожской улице у автовокзала. Как отчаянно ни противостояли мы десятку местных фраеров, мне сломали ребра, отняли белокрыловскую знаменитую старинную трубку из грушевого корня, вываренную в пшенной каше лет сто назад предками, с костяным наконечником. Да наши челюсти какое-то время ее все равно бы не смогли держать.
А как Белокрылов читал наизусть отрывки из Библии! «И если ты не холоден и не горяч, я изблюю тебя из уст моих!!!» — рыкал Василий, трактуя по-своему Апокалипсис, сверкая единственный глазом, и Армагеддон был как никогда близко. А в то время библию не то, что купить, увидеть было невозможно. А увидел – лишился бы должности. Только без должности – все можно. При хорошей домашней библиотеке Василий Алексеевич читал много, жизнь знал изнутри, сердце имел горячее.
Собрались мы с ним в командировку, встретились в писательской конторе (тогда она находилась на проспекте Революции, 37) в девять утра. Только собрались выходить, посетитель, лет этак шестидесяти, как и оказалось. С огромным бумажным кирпичом – рукописью страниц побольше тысячи. Поскольку чиновники приходили к 13 00, Василий Алексеевич живо откликнулся, мол, давайте, передадим, труд, наверное, десятилетий….
-Да, ладно, скажи еще столетий, — отвечал посетитель. – Тут всего два романа. Это я полгода назад на пенсию пошел, делать нечего…. У меня дома еще есть….
Как я уберег этого горе классика от смерти, сам не знаю. Такой ярости вам воображение нарисовать не сможет.
— Мы жизни свои сжигаем, — полдня не мог успокоиться Белокрылов. – А ему – скучно на пенсии стало. У-ух, зря ты меня удержал, Сашка.
Так он переживал любой пустяк. В девяносто третьем, после избрания Новичихина председателем правления, Белокрылов нервно курил у меня в кабинете и, ревя как иерихонская труба, просил меня сказать, кто такой Новичихин: «Если поэт – прочти хоть четверостишие. Если прозаик – назови, хотя бы повестушку. Почему писателями руководит неизвестно кто?».
Люди слушали, стихали, старались выскользнуть в коридор. Представьте себе такое поведение чиновника. Или такое. В разгар очередного сумасшествия властей — трезвого закона Мишки Меченого, погрозился приездом из Ростова в гости товарищ по Высшим литературным курсам Анатолий Гриценко. Василий и творчество друга ценил превыше всех, пел его стихи под гитару. Особенно душевно у Белокрылова получалась «Переломлено надвое, рулевое весло». Да пел Василий Алексеевич душевно все. А как без «пузыря» встречать друга-казака? Не дает вопрос спать….
Наконец в четыре, когда еще и зорька не вставала, Василий Алексеевич надел штаны с рубахой, отыскал среди немногих свое фото получше, где глаз виден и борода не таким колтуном, и двинулся к Северному универсаму. Транспорт еще не ходил, но быстрым шагом там от дома минут пятнадцать. Оглядевшись на месте, приклеил на стеклянную дверь универсама фото и заготовленную записку «ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ПЕРВЫЙ». Вернувшись домой, заснул крепко и радостно.
Утром в одиннадцать, к открытию универсама Василий Алексеевич подходил с замиранием сердца – сработает ли, вон какая очередь в три вилюшки, чуть не до памятника Славы!..
— Смотрите, первый идет! – послышалось из очереди. И покатилось раскатами смеха,- Эй, первый, давай сюда быстрее. Подгребай, первый, сейчас откроют. Ай да молодец….
В руки давали по две. Ради «Первого» несколько человек отказались от одной и Василий Алексеевич с авоськой бутылок прямо за углом универсама в лапы крепких и в галстуках. Они уже и справки о нем навели. Промариновали – отпустили, ну а если бы Белокрылов был чиновником?
Белокрылов хоть и поэт в душе, но прозаик. С поэтами же куда сложнее. Евгений Григорьевич Новичихин, вспоминая нашего знаменитого земляка Алексея Прасолова, как-то высказал давнюю обиду. На совещании молодых Прасолов сел рядом с начинающим Евгением, а поскольку был старше, уже позволил себе энную дозу. Да и с собой прихватил распечатанную бутылку «червивки» в брючном кармане. Пока сидел спокойно, ничто не предвещало беды. Даже когда вскочил горячо доказывать правоту – обошлось. А вот когда садился, бутылка в кармане сделала реверанс в сторону белых, очень замечательных и редких по тем временам брюк Новичихина…. То есть, усадив двух человек рядом, судьба всеми реалиями и деталями сразу разделила, развела их по местам. Прасолову… писать, Новичихину руководить.
И славненько, сколько пользы принес Воронежу Евгений Григорьевич! Журнал при нем достиг самого большого за свою историю тиража (500000!), литературный музей, который он возглавил в девяностые, процветал, а Комитет по культуре областной администрации, руководимый Новичихиным в конце девяностых, наконец, повернулся к писателям если не передом, то минимум не задом. И себе тем самым сотворил если не вечную, то добрую память. А сложись по-другому….
В 2001 году на очередной выборной кампании в местные органы власти мне пришлось работать в избирательном штабе вместе с одним милиционером. Дознавшись, что я какой-то там поэт, милиционер сразил меня наповал эрудицией (все стало на место позже, когда он после Новичихина возглавил комитет по культуре), много вас, поэтов, мол, может и Новичихин поэт? И что же он написал, «утонула в речке щука»?
Как счастливый человек, я не только люблю и читаю много и всех, но и часами, друзья и не только могут подтвердить, могу декламировать наизусть самых разных авторов, если этого требует обстановка или душа. Здесь и обстановка и душа потребовали. Я возмущенно открыл рот, несколько раз поймал воздух и закрыл….
Вспомнился девяносто пятый год. Готовили к изданию писательский коллективный сборник, воронежский гостинец под названием «Березовая роща». Я редактировал поэзию. Приносили побольше, чтобы выбор был. Евгений Григорьевич принес, что называется под расчет – начальник. К тому же «убедительно» попросил не редактировать.
Пришлось оставить как есть. Теперь, когда читаю – не могу сдержать рыданий: «Любовь моя, моя деревня русская! Печаль неугасимая моя! Ты смотришь на меня глазами грустными до срока пожелтевшего жнивья». Шут с ней, с декларацией банальностей, с желтыми (шакальими) грустными глазами — так автору видится, да и надоела плохая рифма «синий – России». Но родившийся в деревне (и не только) должен знать, что жнивье пожелтеть до срока, даже упади ты с высокого дуба, никогда не сможет, потому что жнивье – это солома, оставшаяся в поле после уборки урожая, проще – стерня, скошенное поле!..
Вообще чувство гармонии привить нельзя. Почему и одноименный предмет у нас на дирижерско-хоровом отделении вызывал у большинства студентов ужас. Гармонию сравнивали с сопроматом, только еще сложнее, потому что зубрежке практически не поддавалась. Если же у студента было внутреннее чувство, абсолютный слух, он постигал предмет гораздо легче, на раз, воспроизводя в музыкальной памяти, как бы на практике все разрешения.
Так и в поэзии. Слово многомерно, оно имеет внешнее и внутреннее звучание, открытый и скрытый смысл, подтекст, историческую и природную суть. Все это можно знать, но если нет особого слуха, никогда не создать и строчки в полном соответствии с гармонией.
Пример – творчество Владимира Гордейчева. Трудолюбием, усердием он добился высочайшего уровня ремесленника. Я не встречал у воронежцев таких точных рифм, таких четких сюжетных линий. Этого Владимир Григорьевич требовал от других и, тем самым, находясь постоянно в рядах руководителей, чиновников, десятилетия спасал воронежскую литературу от пошлых и наглых графоманов. Да и даровитых заставлял совершенствоваться. Как чиновник, он заслуживает памятника. Но из всех его десятков стихотворных книг вряд ли вспомнишь хоть одно стихотворение целиком. Не трогает, мимо сердца. Все это, как любит говорить мой друг Аркадий Макаров, гладко оструганные столбы, а не деревья с листьями, птицами и ветром в ветвях. А главное, только Господь знает, сколько настоящих поэтов смог загубить возомнивший себя властелином Золотой горы стихотворец.
Разгадать феномен Гордейчева мне помог его ученик и товарищ Николай Белянский. Он рассказал мне, что много раз наблюдал за работой мастерового. Владимир Григорьевич выписывал в столбец точные, примерно к теме рифмы и к ним подгонял строки. В принципе можно согласиться с таким подходом. Кто внимательно перечитывал Александра Сергеевича Пушкина, наверное, обратил внимание на незаконченные стихотворения. Ну, например, «Проснулся я – последний сон Исчез – . . . . . . . улетает, Но . . . . . . . небосклон Еще . . . . . . . почивает». В какой-то степени это напоминает случай с Гордейчевым, а кроме рифм здесь уже запрограммировано содержание.
Мы знаем, что существует фатальная связь слов: «любит – губит», «любовь – кровь – вновь», «дожди – жди», «ноги – дороги» и т.д. Даже мифический гриф у Гете знает это: «Звучанием корней живут слова. В них слышны грамматические свойства. «Грусть», «грыжа», «гроб» приводят нас в расстройство. Мы не желаем этого родства». На что Мефистофель отвечает: «К чему вдаваться в дебри лексикона? Грабеж – прямое существо грифона».
Практически, каждая рифма – готовые стихи, были бы рифмы хорошие. Но для поэзии этого мало, настроение стиха создается музыкой всей строки, при этом большую роль уже играет ритм, который в свою очередь зависит не только от поэтического размера, но и от внутреннего звучания слов. Все это «поверить алгеброй» невозможно. Это может подарить Муза, но она любит не всех, поэтому многие пытаются родить в одиночку, что называется из пробирки или каким — либо другим способом. В результате появляются этакие фаустовские гомункулы.
Способ того же Виктора Викторовича Будакова настолько прост, что весь на виду. Для него рифмы, звуки, музыка – вещи совершенно не обязательные, он лишен слуха. Он отталкивается от информации. Услышал или прочитал интересный факт, садись и зарифмовывай, складывай слова, словно кирпичики, строй из этого факта информационное сооружение: «Добро и зло не безымянны, бывает разным незабвенье: Борис и Глеб – из убиенных! А Святополк – из окаянных!»
Стихов здесь не ночевало, человек делится прочитанной информацией, правда несколько неуклюже. Поэзия мыслит образами. А по Гете «произведение приводит нас в восторг и в восхищение именно тою своею частью, которая неуловима для нашего сознательного понимания…». Способ Будакова абсолютно бесперспективен, ведь поэтическую информацию такие рифмованные строчки нести не могут, они противоестественны по сути, не прожиты. А обычная информация интереснее в первоисточнике, там она не нарушена жестокой необходимостью рифмования. Зато сердце не болит, менты не заберут. То есть, потрудишься на пользу государства.
Каждый раз, начиная баловаться рифмой, Будаков становится таким неуклюжим, словно русский язык не является ему родным: «Был близок Дон – живая воля! И песни пели до утра, где близок Днепр, где – близко Волга, Что братьям кровная сестра».
Он написал, а читатель гадай, что такое «живая воля» и каким братьям кто «кровная сестра» и вообще – о чем это? Этими сестрами и братьями Виктор Викторович, как я понимаю, грешит не зря – прибавив к ним восклицательных знаков, он старается восполнить недостаток чувств, эмоций, недостаток жизни: «Яры, холмы, реки осенней сталь – Мой край донской, где две сестры сошлись, — Где Украина – высь моя и даль и где Россия – даль моя и высь». Как видим, жизни не прибавилось, где Украина и где Россия еще догадаться можно, но какие сестры и зачем они сошлись – это уже загадка.
Об отсутствии поэтического слуха у Виктора Викторовича говорят, кричат его же две строчки, поставленные им же, как эпиграф в его же сайте:
«Я и сын черноземных полей,
Я и сын многозвездной вселенной».
Автор и какой-то сын – странная компания. Или он так неуклюже поставил соединительный союз? Кто же после этого будет читать стихи дальше? Дорогие поэты, нельзя использовать части речи вместо наполнителей, недостающих слогов. Вспоминается остроумная подковырка из коммунистических времен Михаила Гусарова по этому поводу:
«Народ и Партия едины!»
Все верно? Да. Но вот конфуз –
Тут затесался вроде клина
Соединительный союз…
Но так получается, когда за дело берется настоящий литератор.
Кстати, Виктор Викторович также заслуживает всяческого уважения, причем, не столько, как руководитель, но более всего, как краевед, кем его и принимали в творческий союз. Очень жаль, что он пишет стихи. Как говаривал его коллега по издательской работе Эдуард Баранников, если брали воду возить, не надо рваться в скакуны.
Самым интересным способом владеет, конечно же, Михаил Иванович Касаткин. Свою первую книгу стихов «Зарева» Касаткин издал на пятидесятом году жизни, в 1971 году и тогда же был принят в писатели беспрекословно. Не потому, что фронтовик. Стихи действительно были хороши. Ходили слухи, что писали Касаткину Алексей Прасолов и Павел Мелехин. Второй факт подтвердился, спустя время. По природной жадности Касаткин не расплатился с Мелехиным. Этот мастер, недолго думая, вставляет в очередной сборник Касаткина стихотворение, в акростихе которого читается М Касаткин говно ви. «Ви» — поскольку на букву «Ы» слова не нашлось. А еще Мелехин опубликовал заметку в Литературной газете об этом событии, тем самым закрепив свое авторство, ведь ни один даже неадекватный человек не напишет про себя в своей книге такое.
Одно время говорили, что после этого случая стихи Касаткину писал Виктор Панкратов. Но Виктор Федорович был великим фантазером, мог и напридумывать. Из всего, что Панкратов умел хорошо делать – играть на бильярде и рвать подметки на лету в разговоре. Например, говорим об НЛО, что зачастил космический странник в Воронеж. Виктор Федорович подключается сходу: «Я вчера вечером звонил Сергею (имеется ввиду генеральный конструктор Королев). Он говорит, Витя, да это мы проводим испытания». Или гадаем, о чем мог разговаривать с М. Горбачевым самый модный в восьмидесятые писатель Гарсиа Маркес. «Мне Габриэль звонил на неделе, хвалит Михаила Сергеевича, — подключается Панкратов. – Маркес дал ему несколько советов по экономике». У Панкратова можно было на раз узнать, какая погода на Филиппинах и сколько стоит стакан рома на Кубе.
— А где живет мой друг, воронежский Мюнхгаузен Панкратов? – первый вопрос, который задал мне приехавший на Кольцовские дни поэт Алексей Марков.
Но если Панкратова можно взять под сомнение, то меня никак невозможно. В девяностом году мы выпустили с Михаилом Ивановичем книгу стихов, о чем я никогда не пожалею, хотя расплатился Касаткин со мною по свински – две бутылки водки без закуски. А мы с Ионкиным ждали часа расплаты как вороны крови, потому что время было лихое, кушать хотелось, хотелось праздника. К тому же Толя покушать любил во все времена.
Самый рядовой случай. Едем с Толей на рыбалку каждый на своем «Жигуленке». Толя впереди, я, почти упираясь в бампер, за ним, ищем место на крутом берегу для лагеря. Загорелись «стопы», я по тормозам, открываю дверь….
-Да ты когда-нибудь подойдешь или мне с голоду помирать!? – кричит Ионкин. – Давай быстрей, а то один начну.
А на багажнике у него уже и сало с помидорами порезаны, и рюмки налитые вспотели….
А Касаткин – две голимые бутылки. Пообещал, что мне выплатит зарплату издательство, как официальному редактору книги. От селедки уши….
Так вот. Поддавшись на обещания, я принес рукопись Касаткина домой, открыл…. Это было наваждение. Кто работает над стихами вместе с Музой, знает, как важно уловить нужный тон, от которого уже зазвучит музыка стихотворения, и настрой звукоряда будет вполне соответствовать содержанию сюжета. Так вот в тех набросках все это было. Такое впечатление, что настоящий художник оставил наброски на потом. Неделю моя квартира была сплошь застелена бумажными листами. Я дописывал, додумывал, достраивал в линию. Я от работы над своими стихами такого удовольствия не получал. Думаю, Касаткин вполне мог потребовать гонорар у меня за полученное наслаждение. Жаль мне его, ведь самое большое счастье на земле, это счастье творчества. А не слава от изданных книг и не премии, полученные вместо кого-то.
Кто бы объяснил нашим дорогим, уважаемым людям, что перечисление в биографиях своих многочисленных литературных талантов и достижений вызывает не только недоверие, но чаще всего ироническую улыбку. Подозреваю, виной всему наш старый добрый учебник литературы, где над биографией М.Ю. Лермонтова стоял броский заголовок: «Поэт, художник, музыкант». Но о нем-то, Михаиле Юрьевиче, мы знаем, по крайней мере, как о поэте.
Когда я получал диплом в своем училище, мне не хватило нагрудного знака. Директор Василий Михайлович, заслуженный литератор, учитель еще одного поэта-баламута Юрия Бобони, утешил очень просто. Дескать, нацепят мои друзья свои значки, издали видно, что у них среднее специальное образование. А ты идешь без значка и вид у тебя вполне на высшее. Подумайте и вы дорогие друзья, как весомо, загадочно и дерзко звучит – ПОЭТ.
Василий Белокрылов называл писательскую организацию лепрозорием. Прокаженными у него были такие же, как он сам. Только из тяжело и неизлечимо больных литературой получаются: поэт Алексей Прасолов, прозаик Василий Белокрылов, поэт Анатолий Жигулин, прозаик Гавриил Троепольский…. И даже еще короче – Виктор Астафьев, Валентин Распутин, Николай Рубцов, Юрий Кузнецов…. Если они писатели, то кто же ты: поэт, прозаик, переводчик, публицист, эссеист, критик, сценарист, драматург и все в одном лице? (Заметьте, никто не вставляет в строку – литературный чиновник). А вот теперь к ответу на вопрос прибавим звания и литературные премии!

И РОЗА, И ЖАБА

Евгению Коротких, Женьку или Евгеше, как он называл себя в романах и рассказах, было за двадцать, когда мне стало за тридцать. Он принес в писательскую организацию юморной рассказ про необитаемый остров. Рассказ был особенно смешон многочисленными грамматическими ошибками. Вместо питекантропа значился петикантроп, он писал «кароль», потому что проверочное слово «карона». Но сам Евгений был настолько обаятельным, сквозь острый ум и тонкий юмор просвечивалась такая доброта и любовь, что и я, и литконсультант Анатолий Ионкин (старший от меня еще на десять лет) сразу приняли его в свою компанию.
Женя, не стесняясь, носил на шнурке на шее общую тетрадь, куда записывал мысли и строчки будущих романов. За пазухой, в сумке, за поясом у него всегда находился учебник русского языка. Наши поучения принимал благодарно-насторожено. Когда к образованию Женька подключился редактор отдела прозы «Подъема», тонкий стилист Валерий Баранов, молодой автор поднялся, как на дрожжах и был готов к публикации, что и состоялось незамедлительно.
Все это происходило в восьмидесятые, к концу которых Коротких стал зрелым, очень оригинальным прозаиком, с большим жизненным опытом (Женя успел поработать администратором и заместителем директора театра и филармонии, массажистом, медбратом, тренером, шабашником, садоводом…) и необыкновенной работоспособностью. Помочь ему с публикациями мы были не в силах, самим бы кто помог. А те, кто в силах, потеряли интерес к Женьку напрочь. Здесь и зарождается сомнение – может в этом великий смысл? Коротких невольно уехал в Москву, где у него один за другим начали выходить большими тиражами романы.
В начале века Евгения Коротких не стало. Но его книги «Черный театр лилипутов», «Мармозетка», «Охотник за девственностью», «Наезд на Париж» (написанная вместе со знаменитым артистом Александром Панкратовым-Черным, с которым Женя дружил последнее время) и другие можно всегда скачать в Интернете или заказать в магазине. А вот в Воронежской писательской организации это имя вряд ли кто вспомнит.
«Я – не отсюда», — решила в 1995 году, когда ей исполнилось восемнадцать лет Алена Пояркова, и издала свою первую книгу с этим названием. Трудно было поверить, что у юной поэтессы такой внушительный жизненный опыт, что она по Божьему велению владеет тонкими инструментами мастера, что она в самом простом сюжете заставляет звучать все существующие тона и полутона: «…Одна из ста тысяч, простая, растает снежинка у рта. Ты ахнешь и скажешь: Какая! А я прошепчу – Красота! И мы помечтаем немного, Как встретим вдвоем Новый Год. Но, верный Всевышнему Богу, Снег знает – зачем он идет…». Строчки сочились потом и кровью, радость и слезы автора передавались читателю от вздоха. Никто у нас так прилюдно не вскрывал свои душевные болячки, никто так открыто не говорил о любви. Алену (Елену Константиновну Игнатьеву) испугались сразу – раз она о себе так, как же она думает о других, она может знать все!
Вокруг ее любовной лирики возникли сплетни. Вокруг ее негромкого имени стена зависти, злобы и неприятия. Ничего не сделав плохого людям, а может как раз потому, Алена удивительно быстро нажила врагов и недоброжелателей среди воронежских литературных чиновников. Самый молодой член Союза, Алена не избирается ни в какие литературные тусовки, о ней молчат критики, ей забывают послать приглашение на собрание или позвонить о предстоящем мероприятии.
Ни разу ее книгу не поставили в план, ни одной строчки Алены Поярковой не издано при поддержке Воронежской Писательской Организации!!!!!…………
Среда вытесняет, выталкивает талант, как инородное тело….
Удивительно, но поэтесса только крепче любит и людей, и Божий свет и эту самую среду. Она упорно оттачивает мастерство, она научилась не писать когда надо, она сегодня основная поддержка в трудную минуту молодым и немощным, потерявшим веру творческим людям. Даст Бог, и мы еще насладимся ее творчеством и благодарно вспомним наших чиновников от литературы, что не заиграли, не испортили, не присвоили эту чистую душу.
А насчет боязни я умышленно загнул. Если люди не боятся Бога, то на свете уже нет ничего, что бы могло этих людей испугать. Признаться, лет этак до сорока я верил в этот чиновничий страх. Наивный. И даже уважал, ведь боятся, как я думал, не самого человека, а его талант, необыкновенные способности, преклоняются перед умом и эрудицией….
Восемнадцать лет (включая восемь лихих с 91го) отпахал я в «Бюро — слова на ветер». Об этом отдельный рассказ потом, будем живы. Не столько пропагандировать литературу, сколько заработать на дальнейшее профессиональное существование, ко мне приезжало довольно много литераторов из других областей. Особенно из Москвы: Юрий Дудин, Леонид Вьюник, Анатолий Шавкута, Леонид Чашечников, Анатолий Брагин…. А на Кольцовских днях перебывала тьма классиков и лауреатов Государственных премий.
Классики – шут с ними, я и сам не всегда знаю, на какой козе к ним подъезжать. А вот интересные люди – как пропустить случай, чтобы не пообщаться, а может и не выпить по единой за приятной и полезной беседой? Нет, все доставалось мне одному. И с мудрым Никитой Ильичем Толстым бутылочку с Божьей помощью, и с веселыми Анатолием Брагиным и Виктором Боковым вечерок-другой о поэзии, и с Николаем Дорошенко и Александром Казинцевым о возрождении России, и с Владимиром Андреевым, Анатолием Парпарой, Иваном Завражиным, Михаилом Гусаровым о жизни, женщинах и прочем….
Ведешь именитого или просто интересного гостя коридорами воронежской организации, навстречу кто-то из писательского аппарата:
— Здравствуйте…
— Здравствуйте….
И в свой кабинетик, совсем как тот кузнечик у Чуковского. Да все эти разговоры неинтересны ему. Вот если бы это был высокий чиновник, от которого что-нибудь зависело бы!.. К тому же, вдруг в органы настучит, по себе знают. А уж стаканчики-рюмочки – доведут до сумочки. А дома жена ждет, ужин и теплые тапочки.… Какая на хрен поэзия!!!
Кстати, насчет органов. В СССР многие чиновники смолоду привлекались к сотрудничеству с КГБ. Сразу, при вступлении в должность. Сначала человек не может отказать в какой-то мелочи, а потом: хвост вытащит – нос воткнет… Зато карьера почти всегда обеспечена (как говорится) при полном служебном несоответствии. Особенно это касалось отраслей, связанных с пропагандой. Вот откуда появлялись руководители и чиновники бройлерского типа с незамутненными от мыслей и совести глазами.
Без всяких умозаключений, только на уровне присказки: знаем мы Вас, были Вы у нас, после Вас чемодан пропал у нас, мы не говорим на Вас, но кроме Вас никого не было у нас. Итак, в середине девяностых за сотню долларов я заполучил большую папку документов по событиям 93 го года. В основном копии, но ведь печати и подписи первых лиц, в основном Ельцина, Хасбулатова, Руцкова на Приказах и Указах очень проясняли картину самих событий и активности их участников от родной милиции до Моссада. Я на работе хвастался приобретением, отвечая на здравый вопрос: «А зачем тебе?», самодовольным: «На-а-до!» Вот зачем у меня так упорно их выпрашивал хоть на денек Виктор Викторович остается только догадываться. Использовать их – быстрее солнце погаснет, Виктор Викторович в ладу с любой властью и начальством. Я не устоял. Больше документов я не видел. Я ставил жесткие условия, мол, документы или доллары. Видно за эти документы долларов там тоже не дали.
В девяностые зачастил в гости Владимир Иванович Гусев. Профессор литинститута, руководитель Московской писательской организации, критик, литератор известный на весь мир. Чиновник. Но редкий. Потому что в первую очередь – литератор. А уж во вторую, третью и остальные – литератор, поэт, эрудит. С ним поговорить часок, все равно, что курс университета хорошего закончить. А главное, Гусев воронежец не только по рождению, но и по жизни, по характеру, по любви. Не наши знаменитые певуньи, а Владимир Иванович научил всю Москву петь в застолье воронежскую «Летят утки».
С вокзала Гусев в родовое гнездо, проведать брата. Ну а потом, известно, где ждут еще писателя. Но, оказывается, и там особо не ждут. Вот он и стал заходить сразу ко мне, минуя председателей и заместителей. Гуляем по городу, разговоры разговариваем, в плохую погоду или, наоборот, в очень хорошую, придумываем развлечения.
К тому времени в областном суде обосновался мой школьный товарищ, любитель поэзии. Общий друг у нас в областной прокуратуре, тоже читатель заядлый. У них свои товарищи. Областные прокуратура и суд через скверик. Однажды в обеденный перерыв жарким весенним днем собралась моя компания у меня в кабинете. Вдруг в дверях – Владимир Иванович. Гость на гость, хозяину радость. Ребята его уже знали, обрадовались, засобирались в гастроном. Входит поэт Малашич. Он радости не проявил, потому что «член Союза, а семью кормить нечем». А мы тут собрались. Да еще, какие-то юристы.
Ушли от греха на берег водохранилища. Солнышко пригревает, ивняк кучерявится, травка под ногами младенчески чиста, от тополей струится медовый запах. Душа восхотела. А закусить не несут уже целый час при полном наличии того, что закусывать.
Братцы, говорю, делай как я, навсегда запомните. Сам сломил тонкий прутик тополиного побега, содрал с него кусочек зеленой горькой шкурки, да под него и принял граммов этак двадцать пять. К приходу закуски всем было хорошо.
Это событие имело два продолжения. Когда спустя какое-то время, я в Москве зашел навестить Гусева в писательскую организацию, мне очень обрадовался Леонид Вьюник: «Наконец, пока шефа нет, расскажешь нам правду. Он что-то темнит насчет закуски по-воронежски. Сколько не пробуем корой тополя закусить – горько и противно. В чем секрет-то? Говорит, ты научил, и было хорошо…».
А второе продолжение – гнусный пасквиль Малашича в Литературной России спустя несколько лет. Тоже навсегда запомнил, но об этом чуть позже. А сейчас два слова о чувстве, без которого не только нельзя заниматься сочинительством, но и книги в руки лучше не брать. Потому что солидная доля смысла останется за гранью восприятия. Чувство юмора я считаю самым русским уже только потому, что нам без него не выжить (правда, для этого нужен русский юмор). Оно у нас необычайно разнообразно развитое. Хотя всегда традиционное.
Более всего оно развито у поэтов, достаточно вспомнить Алексея Константиновича Толстого, почитать о блистательных лириках Тютчеве и Фете. Или случай с нашим эпохальным Юрием Поликарповичем. Это когда ответил Кузнецов злопыхателям: « — Как он смеет! Да кто он такой? Почему не считается с нами?- Это зависть скрежещет зубами, Это злоба и морок людской. Пусть они проживут до седин, Но сметет их минутная стрелка. Звать меня Кузнецов. Я один, Остальные – обман и подделка». И в прессу на это стихотворение посыпались горячие отклики: «Как он смеет!» или «Да кто он такой!». В общем – у попа была собака. Критики включились – чувства юмора-то нету, а поэт со стороны наблюдает и посмеивается.
Критики вообще понимают только свой юмор (что-то в виде шабаша, например «Кривое зеркало» или «Парад звездунов»), или все принимают всерьез, при них не вздумай шутить. Фет в грустную минуту пошутил: «найти где-нибудь мадмуазелю с хвостом тысяч в двадцать пять серебром», критики обозначили это, как «тайное желание», «цинично залихватскую фразеологию – печать, уже наложенную окружающей средой». Странно, а порой страшно. Ведь я каждый день, выходя из дому, сразу же натыкаюсь на гадость и подлость (Россия) и кричу в сердцах, мол, вот погань, «догадал же меня черт родиться», как же я хочу на историческую Родину! Но, во-первых, историческая Родина моя, слава Богу, здесь, а, во-вторых, если бы хотел уехать куда – уехал бы. Так неужели красавец и умница, весельчак и балагур Фет не нашел бы тот хвост, если бы действительно хотел? Эти хвосты во все времена сами за нами ползают, мы же все, хоть и не Феты, ищем любви.
Так вот я сейчас на свою сучку Вайю, дратхаара, самую озорную собаку в мире крикнул, что застрелю, кусок заразы, на первой же охоте. Но все знают, что в этой фразе больше любви и восхищения, и застрелю я лучше, рука не дрогнет, какого-нибудь критика без юмора. Хотя в этом высказывании правда в том, что на фиг бы он, этот критик, был нужен.
Владимир Иванович Гусев тот редкий критик, в котором чувства все присутствуют. Кроме того, он имеет вообще редкий дар слушать, даже если думает по-другому. НО уж если его о чем спросить, то готовьтесь записывать. Более полного и точного ответа вы больше нигде не услышите. Почему и хотелось бы сегодня узнать именно у него мнение о состоянии нашей поэзии. Помнится, лет тридцать назад Владимир Иванович в Литгазете восторгался ее высоким средним уровнем, из которого и «рождается уровень высший». Тогда он оказался прав, Ю. Кузнецов, О Чухонцев, А. Прасолов, все названные критиком поэты сделали восхождение на «снежные вершины». Из какого болота шагать поэзии сегодня? Новые имена на вершинах если и появляются, то они все из наших возрастов. Остается надеяться на старый оптимизм Гусева, что «отставание» у нас «как движение».
Кстати, о Гусеве, это что ж, опять ставка на Москву, хорошо, что уехал? А мы здесь, в поле обсевки?
Наши критики или до сих пор открывают классиков позапрошлого века, или, что совсем худо, начинают публиковать свои романы да стихотворения. Например, один из них в восьмидесятые начал подряд печатать свои (мягко говоря) повести, а на вопрос, понятый им без юмора, мол, зачем он это делает, ответил вполне серьезно:
— Да вот, чтобы не говорили, что учу других писать, а сам не умею.
Опять вспоминаю Анатолия Брагина. На встречах с читателями он старался не повторяться. Но каждый раз читал что-нибудь из неудобоваримого в произношении: «Бусы вешала на шею, поправляла тут и там. Так менялся, хорошея реставрируемый храм». Попробуйте это произнести вслух, да еще представьте, что буква «Р» вам с детства удается с большим трудом. На вопрос «зачем?», Толя ответил с готовностью: для тренировки. Надо, мол, учиться и совершенствоваться.
А всерьез, для любого литератора путь к совершенству возможен только при условии каждодневного чтения. Причем не всегда для высшего наслаждения, но и для познания противоположного, для того, чтобы думать. Читать и думать – для меня одно и то же, разумеется, говоря о чтении настоящей литературы. А отличать настоящее призваны критики, то есть, читать и думать они должны больше самого литератора. К сожалению, в критике дело обстоит не так, а в провинциальной того хуже.
Казалось бы, все просто – берешь произведение, внимательно исследуешь, по каким-таким своим писательским законам и правилам автор ходит в гости к Музам и рассказываешь об этом рядовым читателям. Наши критики себя не утруждают открытием писательских законов (отчасти, конечно, открывать нечего, а писать надо), а идут по тореной тропинке. Берут готовую (расхожую и пошлую) концепцию и вставляют туда цитаты нового «гения».
Возьмем самого маститого и уважаемого (без всякого сарказма и мною тоже) воронежского критика профессора В.М. Акаткина. Понимаю, скучно мэтру с нами. Но зачем же так не уважать себя; если речь о поэтессе, то в ход Ахматова и Цветаева, если о поэте, то Прасолов и Твардовский. А предмет разговора, естественно, сразу в звезды. Примеров у меня много, но приведу самый последний. Итак: «В плеяде (подчеркнуто мной) воронежских поэтов, весомо заявивших о себе в последние десятилетия, Иван Щелоков, пожалуй, самый граждански ориентированный стихотворец». «Ближайшие поэтические родственники И. Щелокова – А. Твардовский, А Жигулин, А. Прасолов, Ю. Кузнецов…» Ну и естественно цитаты.
Про плеяду говорить не будем, очень смешно. А вот как удалось уважаемому профессору объединить в «граждански ориентированных» Твардовского, Жигулина и Прасолова, поэтов вообще не пересекающихся в поэтических школах и мировоззрениях? Сразу вспоминается разговор в бане – «ты уж Абрам Иванович что-то одно; или крестик сними, или трусы надень…». А уж приплести сюда Юрия Кузнецова, который сам целая эпоха, неповторимая, непохожая (потому что повторить это нельзя) очевидно дань моде.
А что касаемо предмета, то Иван Щелоков безусловно мог бы стать неплохим поэтом, поскольку Богом отпущено. Но как раз он и его творчество яркий пример, что нельзя «розу белую с черной жабой» на земле повенчать. Чиновник областного масштаба, он и сам уже говорит об этом в своих стихах. Как и о том, что не может чиновник, главный враг всей нашей жизни, быть граждански ориентированным. Казаться – может, но в стихах это не спрячешь, а Щелоков, надо отдать должное ему, и не прячет. Но это не наша тема, давайте о самой беде.
За творчеством Ивана Щелокова я наблюдаю более двадцати лет. Радуюсь его находкам, удачным стихотворениям. Но все реже, поскольку время свистит, и в этом свисте уже не слышно голоса, так и не обретшего нужную силу. И виной тому – чиновничья судьба. Попробуйте покритиковать чиновника… Попробуйте не дать ему печатного места… Попробуйте не включить его в названную «Плеяду»… Вот и профессор Акаткин включил… и процитировал: «Сердцем алкаю минувшее с жаждой, Новое изредка пью по глотку…». И не в отрицательном примере, мол, нельзя «алкать (сильно желать) с жаждой» не просто гуманитарию, но поэту.
А что делать профессору, если в книге (Книга с очень подозрительным названием «Время меняет смысл». Время меняет должности чиновников, их служебные оклады. Но еще Лев Николаевич заметил, что только люди ограниченные могут думать, что с течением времени меняются смысл и окружение) на каждом шагу такие мины. Возьмем одно только первое же стихотворение: «В России снег, мороз и мрак – Шальная круговерть разгула». Бог с ними, может быть и возможно объединить снег и мороз с мраком (даже ребенок скажет, что когда мороз, да еще со снегом, то солнце днем, а ночью звезды и луна), но как уложить в кучку разгул шальной круговерти или круговерть шального разгула и что это значит? Почему хороший журналист так неуклюже переставляет слова, что хочется помочь или хотя бы посочувствовать: «Метет, как век назад, как два, Как при царе еще Горохе… И дров наломанных слова дымят, но души греют плохо». Какие слова бывают у наломанных дров? Или это при царе, да «еще Горохе»?.. И это каким нужно быть циником, чтобы такое сопоставить с Юрием Поликарповичем Кузнецовым!!!
Но у чиновников выхода нет. Учиться им некогда и гордыня не позволяет, а славы, кусочка вечности, хочется. Иван Щелоков много лет возглавлял Областной комитет по печати, сегодня редактор журнала «Подъем», а завтра… А сегодня, завтра и всегда – в поэзии так не бывает. Поэт может жить как поэт и только. Как вечно печальный, пытающийся слиться с природой, чтобы понять ее Прасолов, как принимающий с грустью скоромимоходящую красоту бытия Жигулин, как ставший поперек горла всему графоманскому, чиновничьему миру молниеподобный хозяин Золотой горы Кузнецов.
Долгое время я относился с улыбкой к Олегу Григорьевичу Ласунскому. Виной такая история. В семьдесят девятом правление поставило перед литконсультантом Анатолием Ионкиным задачу, собрать у писателей биографии и списки литературы для писательского справочника. Ионкин все сделал и передал материалы, как было велено, Ласунскому для издания. Вскоре справочник вышел, а там где автора и не предполагалось, значилось – Олег Ласунский. Ну, думаю, раз под таким подписывается, значит, творческий импотент!
К сожалению, в этом есть сермяжная правда. Губит людей стремление к славе, остаться в людской памяти любой ценой. Дорогие мои, не стоит овчинка выделки. И память людская коротка, и род людской не вечен. А вот перед Высшим судом с чем предстанешь?
Но Ласунский – единственный из воронежских литературоведов, кто остался верен своему призванию, не кинулся писать повестей и поэм, как все остальные литературоведы и краеведы. В принципе, Олег Григорьевич по зернышку собирает свой нелегкий хлеб, и потомки будут благодарны ему… Не подвело бы его чутье…
А наши профессоры и академики, титулованные критики и литературоведы, из года в год, пятьдесят лет и более открывающие нам Маяковского и Твардовского, не увидели, как Прасолов с Жигулиным прошли мимо них. Сегодня в воронежской области проживает около десятка поэтов с «большой эпической силою». Это плодотворно работающие члены Союза писателей Александр Нестругин, Алена Пояркова, не пожелавший стать членом (понимаю его) Лев Коськов… А за ними идут (напрягите внутреннее зрение, вот они, двадцатилетние): Александр Зайцев, Роман Сергеев, Нина Тюрина, Родион Прилепин, Яна Копылова, Вера Часовских…
«…Я плачу оттого, что не могу заплакать,
Когда смотрю на Крест с Создателем моим»…
Это Вера Часовских. Это – словно в душу вонзилась боль превышающая размеры души…
Два года назад на Областном совещании молодых литераторов мне пришлось руководить поэтическим семинаром. Порадовало количество молодых дарований – но это событие ожидаемо, таланты естественно зарождаются в процессе биологического обмена. Умиляло знакомое желание молодых удивить наповал, удивить именно избитым «сбрасыванием Пушкина с пароходов современности», экстравагантными приемами от прозаического натурализма до ненормативной лексики. Это достойно улыбки и понимания – они тоже повзрослеют.
Одним из открытий совещания стала поэтесса из Бутурлиновки, молодая, сосредоточенная, тихая Вера Часовских. Эпитеты скорее адресованы не автору, а ее стихам. На фоне юношеского максимализма и прочего выпендрежа как то отрезвляюще, очищающее зазвучало:
«Иду, неморозную свежесть вдыхая,
Иду и не помню чужого греха я,
А только неправды свои».
Среди современных идеологических установок эта, когда-то обычная для нашего менталитета тихая мысль, звучит пушечным выстрелом. И стихи Часовских не увлекают нас в какое-то мифическое прекрасное далеко, они возвращают нас к самим себе. Тем более что искренность автора помогает раскрыться навстречу её созвучиям:
«Кто сказал, что нет на мне греха?
Разве не моя душа желала
Захмелеть от третьего бокала,
Разодеться в пышные меха?»
Но главное для поэта не само покаяние, а то, что должно следовать за ним. А это самое трудное, и Вера нашла дорогу, путь к совершенствованию:
«Земля-земля, ты любишь чудеса,
И я люблю, поэтому так часто
Бываю в храме. Это – небеса,
К которым и в ракете не домчаться.»
Зная конечную цель необходимо знать и точку отправления. Вера эту точку также обрела, все оказывается просто:
«Небо здесь, на земле,
Здесь, у самой травы,
У подножия гор начинается…»
Хотелось бы сделать небольшое отступление. При обсуждении творчества Веры Часовских сразу же зазвучало определение «духовная поэзия». Молодым простительно, но ведь это определение существует в литературной среде. Как будто поэзия может быть не духовной или бездуховной.
Бездуховно материться, рифмовать бесчувственные, пусть даже мудрые мысли, не любить ближнего и своей Родины. Не любить вообще. И о главном в творчестве Веры Часовских. Дело в том, что любовь к Родине это не восторги по поводу березок, не похвальба «кулика своим болотом». Любить Родину – работать на национальную идею. Наша национальная идея, наш стержень – Православие. Как бы ни пытались нас «первые лица страны» запутать многоконфессиональностью. Вот это и раскрывает нам, молодой автор:
«…В городе чужом, в безвестном крае
В храм войду с молитвой и поклоном,
И святых узнаю на иконах,
И свечу сниму, что догорает.

Благо мне: цари, князья, владыки,
Все – моя родня, проси – помогут.
Православный род такой великий,
На земле и Небе – всюду с Богом!»
Очень серьезное начало. При желании можно отыскать у молодого автора и сбой ритма, и словарное несоответствие. Но такого желания не возникает. Хочется преклонить колено перед мужеством хрупкой девушки, вставшей на свой, нетореный, очень нелегкий путь, где и опытному мастеру легко сломаться. Не остуди свое сердце, поэт Вера!
Вере Часовских дали свои рекомендации поэты, секция поэзии писательской организации. Но «высокое» писательское собрание, как-то вяло и нехотя этого готового Поэта в свои члены не приняло!
Зато как горячо доказывали Новичихин, Чекиров и иже с ними необходимость приема в Союз не просто не отмеченного руководителями и участниками поэтического семинара положительно безграмотного юного стихоплета, с бездуховными склонностями, эгоистичными высказываниями в плохую рифму! И ведь приняли!.. И теперь он будет голосовать о приеме таких, как Часовских, хотя совсем таких в природе больше не будет.
А парень не без способностей. И тормозни его на приеме, может быть тем самым дали бы шанс, заставили задуматься, работать и совершенствоваться и в жизни, и в литературе… Каждый идет своей дорогой, мечется в поисках, набивает шишки. Почему бы не помочь своевременно дельными советами, грамотным разбором творчества?
Так что поэтам ждать пока их откроют и помогут, в этой ситуации нет смысла. Помогите себе сами, учитесь, совершенствуйтесь, не надейтесь на Союз писателей. Каждый должен быть выше и самой толпы, и любого отдельно взятого гражданина. Толпа вас читать не будет, у нее другой хлеб и другие зрелища. А читателю поэзии (его и по области не наберется тысячи) вы должны стать интересны. Было много жизненных ситуаций, когда поэт с Божьим даром губил себя ленью и глубокой дремучестью.
Жил в Воронеже поэт Касаткин. Это другой Касаткин, Павел Ефимович, автор многих проникновенных стихотворений о природе, деревне, людях. Можно в этом убедиться через всемирную паутину. В восьмидесятые годы довольно востребованный автор в трудовых коллективах. Но мне общаться с ним было как-то неудобно, некомфортно. В чем причина, я скоро догадался….
Сижу я в конторе, еще на проспекте Революции, оформляю путевки на писательские встречи в районы. Павел Ефимович ходит кругами, явно хочет спросить. Выждал я время, отложил бумажки. Спрашивайте, Павел Ефимович, к вашим услугам.
— Да я так. Хотя… скажи, кто это такой – бог Бахус?
— Ну, поэту такое не знать грех. Это древнеримский бог вина и веселья.
— Ах ты, старый лис, — захлопал себя по бедрам Касаткин.- Чтоб тебе пусто. Получается, что я пролетел….
— Да что случилось, Павел Ефимович?
— Представляешь, Саша, сегодня у Подобедова день рождения. Он меня всегда приглашает, в тесном кругу выпьем, посидим. Жду с утра звонка, сам никуда. Звонит, старый большевик, как всегда с подковырками: «Как, Павел Ефимович, ты относишься к богу Бахусу». Ну, думаю, хитрый чекист, хочет в чем-то уличить. Говорю, мол, Максим Михайлович, можешь не сомневаться, отрицательно. Я убежденный атеист, ко всем богам – отрицательно, и к богу Бахусу отрицательно. Тот помолчал, потом говорит – жаль. И повесил трубку. Это ж он хотел…не мог просто…. Вот старый хрыч!
Это ладно, никто не пострадал. Бывали и другие приключения. Мой друг, московский поэт Михаил Гусаров, большой жизнелюб и все остальное, имеет великолепное чувство юмора, и оно у него не ржавеет. Выходит у него очередная книга, я ее уже прочитал и очень удивился, увидев в руках Павла Ефимовича этот сборник. Касаткин других читал редко, вообще читал редко. А тут. Включаю дурака, что, спрашиваю, какие-то хорошие стихи?
— Гадость, — взрывается Касаткин. – И этот человек работает нашим консультантом в правлении России! Представляешь, он до сих пор не знает, что в картошке жиру нет вообще. Да ты послушай, что наплел: «Хоть в картошке жиру мало, Но, об этом знают все, Вряд ли меньше в ней крахмала, Чем, допустим, в колбасе…» А дальше, про лопату….
— Что делать собираетесь?
— Отправлю директору издательства. А еще один экземпляр с пометками Егору Исаеву, пусть разберется….
Смотрю, у него уже конверты заготовлены. Обратный адрес – читатель Иванов.
В шестидесятые годы, когда мода на поэтов была на самом пике, в гору шла и слава Павла Ефимовича. С поэтами считались не только власти, но и всемогущая, занимающая место бога, партия. Поэтические книжки расходились огромными тиражами, поэты куражились и в стихах, и в жизни, как хотели, большинство из них оставалось безграмотными стихотворцами. Причем обязательно вечно пьяными. Однако, даже Павел Касаткин, которого можно отнести к последним, на фоне сегодняшнего стихоплетского потопа выглядит хорошим поэтом. Поэтом от земли. «Поле стелется коврово, Щукой плещется река. Смотрят мирные коровы На сердитого быка. Шоколадная рубаха, Туфли черные на нем. Скрыла белая папаха Взгляд, наполненный огнем. Он окинул глазом стадо, Покосился на одну. От пронзительного взгляда Жабы кинулись ко дну. Обменявшись с телкой взглядом, Он по зелени ржаной Зашагал степенно рядом, Как примерный муж с женой.
Он ленился читать, ленился думать, но природа оделила его щедро, у него можно найти поистине настоящие строки. Его ровесники, кто «единого слова ради» горбатил не жалея сил на литературном поприще, и с меньшим талантом добивались заслуженного признания.
…Считаю себя счастливым и везучим только потому, что захватил поколение рожденных в начале прошлого века, в двадцатые, да и тридцатые годы. Их образы стоят перед глазами, романтически высвеченные действительностью, зовущие примером в неизведанное, желанное и таинственное. Каждый из них представлял что-то значимое.
Вот подходит к «конторе» мужчина под восемьдесят (пожилой – сказать не поворачивается язык), пальто серое в семечку с поясом на узел. Кепи серое под цвет, узел цветного шарфика расправлен под подбородком. Он только что прошел мимо театра драмы. Афиши на театре и на улицах сообщают, что готовится к постановке его пьеса «Топор и крест». Он доволен, он уже выпил стакан портвешка в кафешке напротив Кольцовского сквера под кличкой «Муму», в котором традиционно собираются глухонемые, журналисты и писатели. Это Федор Сергеевич Волохов. Оперев клюку серийного производства о кресло, одышливо садится. Животик мешает, но придает солидность.
С такой же палочкой и похожим животом нарисовался прозаик Иван Алексеевич Матюшин. Их пути немного разошлись, у Ивана Алексеевича, по-деревенски небрежно одетого, прогрессирует сахарный диабет, ему вино противопоказано. Но все его ровесники принципиально не пьют водки, приходится искать компанию среди тех, кто моложе.
А вот такая же палочка стучит дробнее, бойче. Это пришел Гавриил Николаевич Троепольский. Значит, будет что-то интересное. Эти люди не чиновники. Это кровь литературного процесса. И только Гавриил Николаевич может по-крупному помочь и заступиться, он ногой открывает двери в кабинет секретаря Обкома. Когда они вместе с Евгением Дмитриевичем Люфановым поставят свои палочки в стороне и сядут к столу, молодым будет что послушать. Лишь бы Троепольский не матернулся, тогда Люфанов не вскипит….
Лет до сорока-пятидесяти человек живет любовью к этому миру, надеждой на взаимность и верой, что многое самое хорошее впереди. И вдруг…. Перейдя какой-то возрастной рубеж, я неожиданно, с болью неимоверной, четко осознал: ничто мне не заменит бодрого голоса Дедушки Лю, когда он ухарской, раскачивающейся походкой врывался в кабинеты писательской организации с неизменным вопросом: «Как поживаете – Бога боитесь?» И становилось радостно и шумно, и весело сияла розовая лысина Дедушки, и нисходила на всех доброта от его пышных белых усов….
…Лю-Фа-Усы – прозвище Люфанова, придуманное его другом Гавриилом Троепольским после того, как в начале восьмидесятых роман Евгения Дмитриевича «Молодецкий курган» перевели в Китае, где он стал настольной книгой молодежи. Я, тогда еще мальчишка (а Евгений Дмитриевич в те годы называл мальчишками и шестидесятилетних), был шокирован такой фамильярностью: Лю-Фа-Усы говорилось в глаза. Мне было неловко до тех пор, пока сам Люфанов при более близком знакомстве не произнес, пожимая мне руку: «Здравствуй, леший, а ты Бога боишься?» Я сразу и не сообразил, что уважаемый и почитаемый писатель как ребенок использует мою лесную фамилию. Последний его автограф мне так и гласит: «…шатуну, лешему, грозе русалок…» Не привыкнув к сложностям китайского языка, близкие Люфанову стали называть его дедушкой Лю, а позднее и просто – Дедушка….
К нему не стеснялись обращаться и не оставались без ответа. Однажды утомились мы от творческих споров с прозаиком Петром Сысоевым, наскучили друг другу и человеческой природе. А к кому бы позвонить, к кому постучаться?
— Бог грехам терпит,- отвечает в трубку на вопрос о здоровье Евгений Дмитриевич. – А если с ходу прочтете наизусть стихотворение, чтобы мне понравилось, — приму.
«Кабы мне цветок да с того лужка, Кабы мне флажок да с того стружка…. -читаю в трубку Николая Тряпкина, — Да с тобой ходить на мирской покос, Да шмелей сдувать с твоих русых кос…». Стараюсь. Вкус Люфанова взыскательный, сам он отличный чтец. Экспромтом закатывал в редакции «Подъема» такие поэтические вечера! Мог часами читать наизусть Гумилева и Анненского, Ахматову и Маяковского, Есенина и Тихонова….
А почему бы Дедушке не читать Николая Тихонова, если вместе защищали в Великую Отечественную ополченцами Ленинград? Хорошо защищали, о чем напоминает в задумчивую минуту медаль «За оборону Ленинграда».
А почему бы Дедушке не читать хорошо, если в молодости литейщик Люфанов взял да и устроился работать чтецом в Питерскую филармонию?..
Мы радостно вздыхаем – милостиво приглашены. И вот уже супруга Дедушки, строгая, но добрая до сентиментальности Александра Михайловна, накрывает стол – что Бог послал. Но главное – там, в кабинете писателя, среди ценных книг и редких сувениров. Под окном позвякивают трамваи, а в кабинете – то заснеженная тишь предреволюционного Моршанска, где родился писатель, то шум и прокуренность поэтического кафе предвоенного Ленинграда. Много чего необычного услышим мы о викториях Петра и о любовницах Ленина. Конечно, «Самый короткий путь» мы и сами читали, но часто самые интересные материалы писатель не смог использовать по цензурным причинам. Такие документы долго еще будут хранить под спудом биографы рукастой статуи. А, рассказывая, Дедушка так вживается в образ, в эпоху…
… Жарким августовским полднем восемьдесят пятого прилегли мы с Евгением Дмитриевичем на крутом бережку речки Каменки, на суздальскую духмяную травку. На обрыве излучины, где как раз напротив – Покровский женский монастырь. Куда хватает взгляда – пышная зелень лугов и перелесков. Только колеблются на этом фоне в прозрачных струях белые стены и башенки, купола и колоколенки безлюдных строений.
— Смотри, смотри, Александр, — вдруг засуетился Дедушка. – Да шевелись же, леший. Эх, ты, теперь не увидишь, она за угол приказной палаты зашла.
— Кто она? – лениво приподнялся я.
— Лопухина, то бишь царица Евдокия. Воду из реки понесла на коромыслах.
— Царица – воду?!
— Так она же на послушании, белица пока…
Привычный к чудачествам Дедушки, я пожал плечами и снова уткнулся носом в траву. Мало того, что жарко да от встреч писательских устали, так мы еще в суздальском погребке настоящей медовухи по кружке накатили. Всякое может помститься.
Такое объяснение я придумал для себя из-за лени. На самом деле Дедушка никогда не бывал во хмелю и не знал усталости. Просто до сих пор не вышел из эпохи Петра, не освободился от уже нашумевшего романа «Великое сидение». Тогда, за долго до обретений нынешней демократии, Люфанов начал называть нас сударями и сударынями, господами и светлостями. И это было не нарочно…
…Нарочно не ляжешь под бульдозер, если в самом прямом смысле. Это теперь, когда разрешили, любо стало заслуженным моралистам на газетных страничках посудачить – нравственно или нет строить храм на костях, над поруганными могилами? Храм строить нравственно всегда! Как всегда было нравственно защищать эти могилы от поругания. Но тогда это было опасно, вразрез всякой субординации и чиновничьей этики.
Сегодня, собираясь осенью на ежегодные литературные праздники у могил Кольцова и Никитина, мы обязаны помнить, Некрополь сей сохранил нам не лауреат, не чиновник и не государственный деятель, а беспартийный, скромный писатель Люфанов.
Прошу прощение за патетику, которой Евгений Дмитриевич не любил. Он не был кислым занудой. Во владимирской гостинице вечером ко мне в номер местный молодой литератор пришел с вином и двумя восторженными молоденькими девчонками.
-Знаешь, Володя, некрасиво как-то веселиться, когда Дедушка один скучает в номере, — сказал я ему.
Евгений Дмитриевич обрадовался гостям. Сам сполоснул стаканчики, сам наливал, угощал и ухаживал так, что девушки открыли рты и смотрели на него не мигая. Сам он им и читал стихи, когда мы с Володей тихонько прикрыли за собой дверь. И это тоже не нарочно, поэтому обижались мы только на себя…
…Люфанов умел прощать обиды. Когда питерский литератор с фамилией (якобы) Уксусов обвинил его в каком-то доносительстве, и воронежская свора таких же «кислых» литературных чиновников ринулась раздувать поклеп, Дедушка мудро смолчал. Не разрешил и нам ответить на клевету: нельзя оправдываться в том, в чем не виноват.
Но склоки и скандалы – суть и единственный способ существования известных товарищей. Новую волну они погнали уже после смерти писателя, дабы воспрепятствовать установлению мемориальной доски на доме, где жил Евгений Дмитриевич. Они создали комиссию по расследованию. Они на свои (я надеюсь) деньги съездили в питерский архив. Их бы энергию на благие дела.
Простим и мы им, поскольку ведаем, что творят и что им нужно. Они не боятся Бога….
— А что, леший, Москва – большая деревня?
— Большая, Дедушка, сильно большая, — задыхаясь, отвечаю, едва поспевая за ним. А всего-то идем мы пешком по его желанию «версты три-четыре» с Курского на Павелецкий.
— Очень надежный способ бросить курить – обширный инфаркт, сам проверил…
Завирает Дед, думаю про себя, бывшего циркового гимнаста видно по походке. Все шуточки, небось.
А какие вещи написаны! Со всех концов тогдашнего государства шли к нам письма с просьбой выслать его роман о Петре в обмен на любые книги. А сколько нас, желторотых и разных, встало на крыло под его надежной опекой! Его рекомендация мне в Союз писателей – моя гордость, больше чем какая-нибудь премия или государственная награда.
Может быть, научимся и мы работать над романом по двадцать и более лет, весело говорить о самых серьезных вещах и так же остроумно шутить и любить жизнь. Но никогда у воронежских писателей не будет такого Дедушки, каким был Евгений Дмитриевич Люфанов…
И почему мы всегда опаздываем, Господи? Спустя какое-то время стоял я под окнами трехэтажного дома стиля баракко, смотрел на открытые окна с трепыхающимися занавесками и не мог вдохнуть. Я понимал, что даже если и выглянет кто, то это не будет друг мой Ионкин. Сердце трепыхалось как занавеска, а в голове крутились Толины строчки, посвященные мне: «…Так ведь выйдет, может статься: Память кровь в тебе разбудит, И захочешь повидаться, А меня уже не будет». А сегодня, прежде чем поставить точку, я порадуюсь, что другое предсказание Толи очень даже буксует: «Вот уйду я в глухую заводь, и все те, кто любил меня, Все плохое забудут за год, Все хорошее – за три дня».
Ах, милый друг, как же ты не прав!

ПЕРЕД ВЕЧНОСТЬЮ

По прошествии десяти лет третьего тысячелетия под редакцией Геннадия Красникова в издательстве ВЕЧЕ вышла великолепно изданная антология Русская Поэзия ХХ1 век. Уникальность издания – около четырехсот имен со всего русскоязычного мира от Лондона до Москвы, от Канады до Святой земли. Ладно, известные да знаменитые, с ними проще связаться. Но как же трудно было, представляю, отобрать для антологии молодых, да еще из провинции! Здесь же подумалось, что все эти «открытия» в руках литературных чиновников. Да Бог с ними, жизнь все разделит на шестнадцать и умножит, и прибавит.
Я больше всего радовался, открыв страницу с Александром Кувакиным. Хороший поэт, но не в этом дело. Человеку под пятьдесят, закончил он школу у нас, в Воронеже, писал стихи. Как рассказывал, послали его далеко в свое время наши литчиновники (кто, говорить не буду, а то прям как у следователя)… в Литинститут. С глаз долой – а в сердце не был. Приезжает Александр иногда в Воронеж, но с писателями (или они с ним) не общается. Правда, издал, когда работал в издательстве «Российский писатель» книжку Алены Поярковой, сам написал предисловие. В конце десятого в «Воронежском телеграфе» к восьмидесятилетию опубликовал материал о Прасолове. Небольшой, но настолько всерьез! В его контексте даже слова Анатолия Абрамова приобрели другой, правильный смысл. Это насчет того, что с Прасоловым разговор, как ходьба по шпалам над пропастью. Вот я и радуюсь, подлая душа, что Кувакин в антологии. Как же правильно, что Саша уехал в Москву, вот вам, чинуши, вот вам!..
Но радость была не долгой. Очень удивило, что в антологии нет не просто известных стране поэтов, как, допустим, Владимир Шемшученко из Питера, но и таких пронзительных (мы с друзьями читаем его стихи за круглым столом, как ленинцы «Искру») как Михаил Анищенко из Самары. И скажу почему, пусть потеряю дружбу: большая часть авторов антологии – литературные чиновники разного пошиба!!!
Коррупция в литературе. И не надо смеяться или пересмеиваться ни ногами, ни руками, чиновник и коррупция – близнецы братья, а литература или нефть – это уже дело десятое. Зато в антологии, как в административном справочнике, вы найдете всех руководителей писательских организаций, начиная от московских, представителей всех редакционных коллективов толстых журналов. А вины составителей нет. Просто, так называемые обоймы сформированы, мы и у себя знаем только тех, кто однажды попал в такую антологию.
Нам остается утешать себя простой арифметикой. Давайте будем искренни: поэты – товар штучный. Четыреста имен одновременно – явный перебор. Если в золотой век рядом с Пушкиным творило около двухсот значимых поэтов, то план мы уже перевыполнили, дело только за Пушкиным. А если без шуток, то арифметика дальше подсказывает: Андрей Платонов (кстати, тоже в свое время бежавший из Воронежа), Алексей Прасолов, Анатолий Жигулин, Гавриил Троепольский – четыре единицы на сто лет на губернию, вполне достаточно. Это я опустил того же Егора Исаева, Валентина Сидорова и др. известных стране литераторов. То есть, и личностей хватает, и простор для почвы или назема остается. Главное, чтобы остальные участники литературного процесса согласились с определением назема, или по-цветаевски – сора, из которого и растут цветы, чертополох и прочий бурьян. Ведь впереди – вечность!
А вот и ключевое слово. С чего начинали Ульянов-Ленин, Иосиф Джугашвили, Леонид Брежнев и т. д. и т. п.? Правильно, с поэзии. Или с живописи (как Гитлер) или с музыки — это уже когда за душой действительно есть какие-то способности. И если Сталин мог писать нежные стихи (Озябший розовый бутон К фиалке голубой приник…), то кровожадные вирши его рукастого учителя даже не хочется цитировать.
А чем закончили эти несостоявшиеся поэты? Политикой. И безраздельная власть или чиновничье кресло не цель, а такой же, как литература, живопись, музыка инструмент ее достижения. Цель у нас обозначилась четко – ВЕЧНОСТЬ!..
С ранних лет, задумываясь о жизни и смерти, амбициозные от природы люди открывают для себя, что остаться здесь, т.е. в «вечности», можно только используя опыт Гомера, Цицерона или на худой конец Спинозы. Спиноза к слову – полистал я недавно книжку любовных до обалдения стихов шестидесятилетней поэтессы. Через строчку – томик Спинозы или Канта, сонаты Бетховена и рапсодии Листа, фуги, реквиемы неизвестно к чему, например: «…на струнах жертвенной души играл Бетховен Или Кант по-своему сыграть спешил…». Из всего этого видно, что слава великих не дает автору покоя, что вместо образования в голове взятые из красивой жизни красивые слова, что понятие вкуса не ночевало в этой головке.
Опять же из первых рук. «Стихает ночь, как будто жизнь уходит. Ни зги вокруг, ни отблеска костра. Не то что слова, — шороха в природе Уже я не услышу до утра. И словно разом онемела лира. Теперь и я засну в своем дому. Ведь одному владеть огромным миром Мне не под силу. Да и ни к чему…». Когда я переводил эти стихи с чеченского, могло ли мне придти в голову, что поэт только и думает, как ему овладеть огромным миром? Тем не менее, это, пусть немного «олисниченное», творчество Зелимхана Яндарбиева, правой руки Дудаева и впоследствии президента самопровозглашенной Чечни. А как билось мое сердце, когда я в начале восьмидесятых дописывал за Яндарбиевым по-русски: «Бей верней. Ты, увы, не первый Нож вонзаешь под сердце другу. Только смерть моя без ответа – не моя, а твоя беда…».
Вот ведь как можно лукавить в поэзии, в самом чистом из искусств, ради «вечности». Хотя, на мой взгляд, куда проще и надежней воцерковаться. Но это дело барина, а в утешение молодым хочется сказать, что вечность тоже зиждется на назёме. Трудитесь и не робейте, не отчаивайтесь, если вас литературные чиновники не печатают в антологиях. Вспоминайте, как однажды молодой поэт похвастался Николаю Глазкову публикацией в журнале. На что Глазков ответил, мол, нечем хвастаться, вот когда не напечатают, тогда радуйся. Большая мудрость.
Важнее, чтобы с воспитанием вашего художественного вкуса, вам не было стыдно за свои стихи. А поэзия вся в основном родом из провинции. Из просвещенной провинции.
В провинции, глубже Воронежа еще на триста километров, тихо живет мой ровесник, товарищ Игорь Лукьянов. Вместе участвовали в совещаниях молодых в шестидесятые годы, вместе издавались. Жду его новые книги, теперь-то – был бы спонсор. Нравится мне его вера в возрождение: «И побегут, как крысы с корабля, Россию в пустошь превратив, придурки. Останется мужик. И поплюет на руки. И за сохою вздыбится земля…». Верю вместе с ним.
На такой же глубине, но чуть южнее другой мой друг, товарищ по рыбалкам, Александр Нестругин сетует «Провинция… Какая скука! Куда нести ее, кому? Какая медленная мука: Сгорать бесследно одному! Хоть не бездомник, не гуляка, Выходишь в сумерки к холму, И сердце, вопреки уму, Ждет отклика, ответа, знака! Ответа нет…»
Пока нельзя сказать, что эти поэты вышли на уровень отечественной поэзии, уровень то у нас больно высок. А про «Золотую Гору» (где, если верить Кузнецову «пил Гомер, где пил Софокл, где мрачный Дант алкал, где Пушкин отхлебнул глоток, но больше расплескал») и говорить нечего. Тем более, ребятам не хватает общения, засасывает периферийная грязь. Но эти поэты работают, все может быть.
Когда у меня вышла первая книжка, главный редактор Центрально-Черноземного издательства Александра Федоровна Жигульская, не захотевшая вместе с коллегами отметить мой праздник, вызвала меня из теплой компашки к себе в кабинет.
— Александр, не увлекайся и никому не верь. Работай, в этом есть смысл, поверь мне. В свое время я открыла и издала первую книжку Анатолия Жигулина, угадала в нем большого поэта. Я вижу и предчувствую, что следующим в Воронеже будешь ты, не подведи меня.
Может быть, ее пророчество и сбылось бы, но вместо серьезной работы я ждал каких-то вестей свыше, признания и помощи от старших и умных. Ответа, отклика ждать от Союза не надо, художник всегда одинок. Тем более – ждать от чиновников, у них свои заботы.
Например, Будакова обидели в десятом году и это прискорбно. На самом последнем заседании правления, членом которого я состоял, Заслуженный работник культуры РФ, лауреат всех воронежских и многих Всероссийских литературных премий Виктор Викторович был выдвинут на звание или должность, я не разбираюсь, Почетного гражданина города. И вот – досадный облом.
Я этих «почетных» видел. Всегда за рулем, по сторонам не смотрю. А тут пришлось пехтурою через площадь Ленина. Глянул за угол областной библиотеки, батюшки… Все знакомые. Все красивые. Все любимые. Там и художник Василий Криворучко, там и писатель Гавриил Троепольский, ученые, герои…. Благообразные, одухотворенные лица. А посреди стенда какое-то не то абстрактное пятно, не то корова пролетала. Подошел специально, узнал – бывший губернатор, бывший мэр, а еще раньше, бывший заводской бригадир (должность давали на вырост) бывшего завода, бывшего города, бывшей губернии, бывшего государства Александр Ковалев.
Первый раз я его увидел на совещании творческих работников города, которое Ковалев провел в начале девяностых, став губернатором. Тогда к нему по наивности обратились сотрудники «Подъема», мол, нет средств издавать журнал.
— А вы печатайте порнографию, – четко и недвусмысленно ответил новоиспеченный политик.
Следующим шагом Ковалева был областной закон о запрете вывоза воронежской продукции за пределы области. В случае неисполнения закона милиции было предписано останавливать грузы и реализовывать товары: пятьдесят процентов в казну, пятьдесят на свои нужды. Хотя воронежцам больше всего на свете нравились свои шины (каждая четвертая в СССР), телевизоры (каждый пятый) и т. д., скупить продукцию своих заводов не захотели (нафига в одной семье сто пятьдесят телевизоров и пятьсот тракторных шин) и заводы встали. Как, наверное, и вся страна.
Это опять же из первых рук. Накануне выхода «мудрого закона», меня попросил поэт Леонид Чашечников, организовавший в Москве торговую фирму, загрузить для Астрахани фуру телевизорами, что-то около сотни. Милиционеры ее остановили, законно ограбили, распродали. Астраханцы подали в суд и выиграли. Воронежская казна выплатила в пять раз больше, чем поимела, порнография всегда стоила дорого. Особенно дорого обойдется нам порнография Воронежа (а именно за мэрство ему городская Дума удружила звание), некогда красивейшего города России. Так что на самом деле Виктору Будакову повезло, не стал в затылок почетному гражданину Ковалеву. Но отдали дань эротической теме, и будет.
Коль заговорили о торговой фирме Леонида Чашечникова, нужно напомнить, что с распадом СССР все писатели лишились возможности заработать литературным трудом. Это важный момент. Существует еще два рельса в литературе: непосредственно писательская работа, сравниваемая с добычей радия и игра в писатели. Последнее присуще чиновникам. И хотя Ходасевич верил, что поэзия и служба могут быть «как бы двумя поприщами единого гражданского подвига», жизнь доказывает обратное. Чиновник зависим, он обязан работать на существующий режим, на власть. А по Лисняку «Родина и власть несовместимы, какой бы власть хорошей ни была». Поэтому настоящая литература всегда в оппозиции, а литераторы в немилости, как минимум.
Чиновникам любые пертурбации нипочем, поменялись креслами, кабинетами, учреждениями, кто-то остался на содержании родителей, жен, детей. Настоящие же мужики всегда в первую очередь – люди. Любимая пословица Евгения Ивановича Носова «каковы сами, таковы сани». То есть, писатель должен быть личностью с жизненным багажом, с твердой гражданской позицией, тогда будет интересен. А это значит, что писателем ты можешь не быть, но если ты родился мужиком, обязан выполнять свое предназначение. А оно, простите, обеспечивать семью и защищать Родину! А уж потом сказать свое веское слово.
С Евгением Ивановичем меня познакомил мой друг Гусаров, в восьмидесятые курирующий писательские организации Черноземья. В Воронеж он приезжал почему-то через Курск, там он выполнял свою работу и привозил мне от Мастера гостинцы в виде домашнего вина и других напитков. Так же приветы и приглашения в гости. Встречи с Евгением Ивановичем навсегда останутся в сердце, но о Мастере написано столько, что я уже боюсь повториться.
Михаил Иванович Гусаров, хоть и числился в чиновниках, но был пахарем даже в этой должности, поскольку несравненный жизнелюб. Достаточно сказать, что Дни славянской письменности (причем мероприятие не нынешнее кукольное) родились и проходили в восьмидесятые благодаря активности Гусарова, да и только благодаря ему. А еще – с первых дней капитализма Михаил Иванович создал фирму, как и Чашечников, торгово-закупочную. По иронии судьбы оказалось, что в России кроме торговли ничего нет. Даже предметов торговли. А по замечанию опять же Вольтера «искусствам наглухо закрыт доступ во все места, имеющие отношение к юриспруденции, финансам и торговле». Значит, или мы как народ уже не существуем, или как и прежде – что для немца (француза) смерть, для русского манна небесная.
С Гусаровым свела меня судьба в начале восьмидесятых. Должно же было мне где-нибудь повезти! Вот теперь, когда у меня вымерли все родные и близкие старше меня, когда впереди только шаг, мне мой Миша Гусаров друг, старший брат и защита. Даже если он далеко.
Редкий тип человека – постоянная нацеленность на помощь ближнему. Материнской опекой, отцовской назидательностью он не раз доводил до изнеможения. И не только меня.
Миша – мой единственный учитель в литературе. Получилось естественно, я сам того не заметил. В «Совписе» меня поставили в план, редактор Валентина Мальми вернула рукопись на доработку. Там строчка, там слово помечено, а где и строфы перечеркнуты. Я загоревал – слова другого не знаю, строчку жалко, а строфа – катастрофа.
Гусаров сажает меня за стол и заставляет думать по каждому конкретному случаю. Если без подробностей, то мне в дальнейшем править стихи стало интереснее, чем писать.
В начале девяностых состоялась моя встреча с Гусаровым-предпринимателем. За столиком буфета ЦДЛ, прежде чем воздать должное лучшему изобретению человечества, Миша попросил рассказать, кто из воронежских писателей испытывает большие финансовые затруднения. Попросил исключить тех, кто паразитирует или сутенерствует. И под расписку выдал для остальных разные суммы заработанных им денег!
Как же классно, когда и жизненные установки схожи, ты не чувствуешь себя исключительным придурком. Я и приехал в этот раз в Москву, чтобы начать торгово-закупочную работу. Гусаров показал, что это совсем не так стыдно, во всяком случае, лучше, чем побираться. И можно помогать людям.
Помню, как по возвращении я раздавал гусаровские премии. Особенно празднично, под новогодней елкой получил свои «миллионы» друг Сысоев, что-то привез и Новичихину.
С той поры город Воронеж несколько лет обеспечивало книжной продукцией Межобластное Бюро пропаганды художественной литературы. Бюро «слова на ветер». Книжные магазины, предприниматели и заводские лотошники, все отоваривались у нас. Из Липецка стал приезжать за книгами и торговать у себя руководитель писательской организации Иван Завражин. Наладился обмен с другими фирмами, из Москвы чуть не каждую неделю стал заезжать по обмену поэт Владимир Андреев. А у нас появились живые деньги и возможность хоть как то обеспечить работу Бюро. Первое, в том беспросвете на издательском фронте – мы наладили издание к юбилеям литературных буклетов всем писателям. Второе, вновь начали организовывать выступления писателей и литературные мероприятия, оплачивая их из заработанных денег. И никто не интересовался, чего стоило мне в лютые морозы, в гололед и в зной, гонять наемные грузовики в Москву, загружать их там и, обманывая рэкет, рок и другие опасности везти в Воронеж себе головную боль и бессонные ночи. Мы – мужчины, мы должны обеспечивать свои семьи.
Как-то я услышал от своего племянника, предпринимателя из Новороссийска, погибшего недавно в автокатастрофе, что у Лисняков жены не работают. Не удивился, когда эту фразу повторил мой сын, ему было с кого брать пример. Ну, хотя бы с деда. (А то, что сегодня его, молодого протоиерея приняли в члены писательского союза, пусть будет моя заслуга). Трудолюбие и честность – наш семейный герб. В связи с этим, маленькая история, но уже про моего деда Трофима Ермиловича, родившегося и упокоенного в селе Добрино Лискинского района.
Короче, было так. Приехали мы туда с женой и ее племянницей на родовое старообрядческое кладбище убраться. Время оставалось, и жена напомнила, а покажи-ка, мол, старый брехун, то место на Хворостанке, где ты в детстве все тонул и никак не мог утонуть. Начали мы по берегу искать – нет того места. И речка не речка, а ручей, и берега заросшие. Какой-то мужик моих лет на скамейке у калитки пил чай из огромной кружки. Смотрел за нами, смотрел и не выдержал.
— Что потеряли, не вчерашний ли день?
— Да вот, — говорю, — не могу найти, где мы в детстве купались.
— А чей же ты тогда будешь, мил человек?
Родители-то мои уехали отсюда давно, похоронены в другом месте. Я и скажи, мол, внук деда Трофима Ермиловича.
— Деда Трушки!? – выпучил глаза мужик. – Мать, скорей сюда, тут внук деда Трушки приехал.
И зачастил, что мой дед его бабке дом ставил, до сих пор стоит. Что у матери крупорушка дедовой работы до сих пор цела. Что…
У племянницы рот открылся, а кроме «вот это да» ничего из него не вылетает. Жена только и промолвила: « Да он умер в шестьдесят девятом, забрали его из Добрина лет пять до этого. Откуда же вы помните!?»….
Всего несколько слов про деда. Раскулачили. Дом зачем-то или со зла раскатали по бревнышку. Построил хатку, в колхоз не пошел по древлеправославной крепости и совести. Раскулачили еще. Мать мою и его сослали «на принудиловку», на питерские торфяники. Вернулись, выкопали землянку в три окна. Из этой землянки я ходил в первый класс и делал уроки при лампе, потому что не колхозникам электричество не положено.
Вот и получилось, хочешь не хочешь, а ходи по селам руби дома да сараи, шей обувку, пили-строгай и твори другие добрые дела за кусок хлеба, а то и за так. Голоса дед не повышал, «табашник» было у него самым страшным ругательством, а, как грамотея, его звали и по усопшему почитать, и за жизнь поговорить. А всего-то и требовалось – вступить в колхоз…. Не знаю примера в истории и литературе более мужественного и честного протеста обыкновенного православного человека. Поэтому мы и живем, как живем и по-другому жить уже не будем никогда!..
Мой отец, занесенный навечно в «Книгу почета» совхоза «Масловский» как передовой механизатор и рационализатор, готовился в юности в музыканты, учился по классу флейты в Кременчугском музыкальном училище. Голод начала тридцатых заставил студентов или поменять духовную пищу на ворованную материальную или бежать с Украины чтобы не «сыграть Шопена». Отец воровать не мог. Не от мира сего, Алексей Кузьмич не мог взять и ведра зерна, работая комбайнером. На что мать печально взирала поначалу, а потом махнула рукой, да и перевела всякую животинку, потому что в наших селах без воровства не прокормить и курицу. А если прокормишь, она будет дороже страуса. Поэтому отец меня с первого класса сам научил нотной грамоте и купил мне баян, несмотря на постоянную нехватку денег. С этим баяном я и уехал в шестнадцать лет из дома искать птицу счастья. Или денег?
Смуту в мой несформировавшийся тогда ум внес великий русский поэт Александр Сумароков, критиками вульгарного соцреализма задвинутый на задворки. Если б он как Ломоносов, пешком в Москву или был бы сыном рабочего и внуком распребеднейшего крестьянина…. А так все его сетования зависли загадочным призраком над ищущими дорогу в земной жизни: «Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?».
Чтобы к школе купить новый картуз, я уже в третьем классе работал помощником комбайнера у отца. Кто же еще возьмет? После четвертого, отец отказал, стыдно от людей, хотя в то время в моем возрасте работали все. Я сам устроился в совхозный сад на конный культиватор. Как лошадь запрягают, не забыл до сих пор. Ох, и напрыгался вокруг одноглазого мерина Лехи, пытаясь достать пяткой до хомута, чтобы стянуть его.… Ох и поудобрил детским потом садовые междурядья…
Может поэтому а, может потому что в детстве мы все от тележного скрипа шарахались, я до сих пор люблю огнедышащих коней. В пятом классе самостоятельно собирал и ремонтировал подборщики и жатки, сам на «СК 4» намолотил себе хлеба на всю оставшуюся жизнь. В восемнадцать перешел на заочное и с первой зарплаты взял кредит: мой двухколесный друг находился при мне 24 часа в сутки. Тогда я и постановил на всю жизнь: поэзия – главное, основное, то есть для души. А поскольку и тело надо питать – нужно вкалывать. Противоречие неизживаемое, очень вредное, поскольку если верить тому же Вольтеру, «вкус, как правило, — достояние людей богатых и праздных».
Но люди, нацеленные на пресловутую вечность, об этом никогда не задумываются. Им нужны звания, должности, им нужно находиться в номенклатуре. А размножаются они простым делением: «Другой, рожденный быть вельможей, Не честь, а почести любя, У плута знатного в прихожей Покорным плутом зрит себя». Вот такой круговорот в природе, точнее Александра Сергеевича о них не скажешь.
Молодой и наивный человек может пожать плечами – да не выбирайте вы их в руководящие органы. А их никто и не выбирает. Когда подходит срок перевыборов председателя правления, к писателям приходит местный министр культуры (как правило, такой же чиновник) и говорит, председателем будет Он.
— Как, — возмущаются некоторые члены, — у него и книг-то нет, он к писательству не имеет никакого отношения….
А им, как в анекдоте:
— Свет отключим, здание отберем, книг не издадим.
Вот и все выборы.
Да прибавьте, что большая часть писательской организации (те, кто писатели) годами не появляются на собраниях, дабы не участвовать в дешевом спектакле. Из шестидесяти пяти человек состоящих на учете, ни когда не собиралось более тридцати одних и тех же вместе с членами правления. Это значит, что большая часть организации механически оставила ее ряды.
Правление избирается по-разному, но с одинаковым результатом. Последний раз членам разослали листочки с шестнадцатью фамилиями, из которых нужно выбрать девять. Во-первых, все шестнадцать более или менее устроили бы местные власти, поскольку чиновники. Во-вторых, письма с голосованием вскрывались, читались и соответственно «анализировались». А кто и как потом проверит? В правлении оказались те же люди, все в чинах, все в заслугах, все настоящие или будущие руководители.
Молодой и наивный человек не поверит – за что-то им присуждают премии? Ответ прост, присуждают-то они сами. На то они и чиновники.
В 2008 году на правлении было решено учредить новую литературную премию, так как предыдущие все они получили. У Евгения Григорьевича и название придумано: «В прекрасном и яростном мире». Учредили и сразу же вопрос – кому? Я ринулся с моей вечной идеей, мол, нужно обязательно поддержать молодых, например, присудим Поярковой, у нее и книга в «Российском писателе» вышла в этом году… Смотрят на меня, как будто я обделался. Извинился, может, что не так.
А премия, говорят, пойдет Виктору Будакову. Я на Будакова смотрю, он в этих премиях, как бродячий пес в репьях. Все, наверное, авансом, в ожидании нетленки в каком-нибудь жанре. Неудобно. Посудите сами, правление учреждает литературные премии и вручает членам правления…. Это я так выступаю. На что мне председатель Евгений Григорьевич и говорит, мол, правильно, мы учреждаем – мы и присуждаем, тем более деньги на премию буду добывать я!
Сама премия не заслуживает разговора, у нормального мужика карманных денег всегда больше, а богатые бы просто посмеялись. Но вот тут-то и зарыта собака. Добыть эти копейки легко, учредить, присудить премию себе любимым еще легче, а в результате – стоять смирно, когда с тобой лауреат такой-то премии разговаривает. И пойдут солнцем палимые новые непризнанные Николюкины да Прасоловы пить червивку. И так по всей многострадальной литературной земле русской. Присмотритесь, как ни чиновник от литературы, так лауреат.
Но это я сейчас так рассуждаю, а тогда решил отступить. Тем не менее, год спустя грабельки меня подкараулили. Когда встал вопрос об этой пресловутой премии, я снова решил покрасоваться в риторике. А чтобы обойти грабельки, про молодых молчу, говорю, вот в этом году прекрасная книга у Валерия Баранова «Жили-были други прадеды»…. Члены досадливо поводят носами. Председатель поясняет, что эта повесть уже была где-то ранее опубликована. Я закусываю удила, чувствую, куда ветер дует. Говорю, но в этот раз, давайте минуем членов правления. Вот у Аркадия Макарова в «Роман-газете» повесть только что опубликована, ему слава, Воронежу почет, повесть интересная, самобытный язык….
Председатель досадливо поморщился. Премию присудили не просто члену правления, но еще и заместителю председателя Виктору Чекирову. Бог с ним, что Виктор Мустафьевич написал за свои семьдесят лет единственную повесть про босоногое (тяжелое) детство, а теперь дополняет ее и переиздает, есть случаи и веселее. Но ведь опять литературные чиновники, стыдно на улицу выйти…. Стыдно людям в глаза смотреть. Вспомнилось, как в бытность Виктора Будакова директором литературного музея, на границе веков зашел я к смотрительницам выпить чаю. Вижу, посмеиваются они ехидно, прячут от меня что-то за спину. Выпросил, показали – новая книжка стихов шефа.
«Костенки – донское село, «Жемчужина палеолита», Здесь столько костей нанесло, Здесь столько в земле их сокрыто, Что царь их доставить велел В кунсткамеру новой столицы, И – дабы никто не посмел От прошлого уклониться!». Это не косноязычие. Это больше безграмотная речь взволнованного заики. Откуда и чем нанесло, почему столько сокрыто, что царь их (все?!!) велел доставить в кунсткамеру, дабы никто не посмел уклониться? Как, куда уклониться? Не ведаю, о чем это и что это за жанр, но сие самый типичный пример творчества Виктора Викторовича Будакова. Заслуженного работника культуры РФ, лауреата Всероссийских литературных премий им. Бунина (1996), им. А.Т. Твардовского (2004), им. Ф.И. Тютчева «Русский путь» (2007), премий им. А.П. Платонова (2001), Воронежского отделения Союза писателей «В прекрасном и яростном мире» (2008).
Важная оговорка. Один поэт, уже упомянутый выше, возразил мне по поводу критических замечаний, что надергать «блох» из стихотворений можно всегда даже у классика. Во-первых, это расхожая ложь графоманов: у любого нормального поэта, тем паче у классика, этой мерзости в строках не сыщите и на погляд. Во-вторых, я с начала и до конца в записках использую цитаты, приводимые самими авторами, их товарищами в рецензиях и других материалах, как пример положительный. То есть, строчки отборные. А значит – приплыли, в чем и весь ужас.

БЕРЕГИСЬ ПИСАТЕЛЯ

Конечно, боюсь я и «бога и болотных недр». Но все больше и больше я боюсь пишущих стихи. Могу утверждать и легко докажу в последствии, что пишущие стихи – люди малообразованные, лишенные способностей слышать, абсолютно не имеющие художественного вкуса. За исключением настоящих Поэтов, а это большая редкость.
Поэтическая речь, грубо говоря – высшая форма организованной речи. Значит, и писать стихи (настоящие) сложнее, чем прозу. Но графоманы об этом и не догадываются. Тратить время на рассказы и повести? Куда проще зарифмовать несколько строк. И рифмуют, не подозревая, что выдают себя с головой. Над ними смеются не только творческие люди, но и все, кто читал Пушкина, Тютчева, Шекспира и Байрона. А стихоплеты издают тома, лезут с ними в Писательский союз, в народ…
Цепная реакция, которая началась в девяностые в творческом писательском союзе, набирает силу. Я не совсем без памяти, могу не только прочитать, но и напеть знаменитую в семидесятые песню на слова Регистана «по ночам в тиши я пишу стихи, говорят, что пишет каждый в девятнадцать лет…». Помню и более давнее, есенинское: «писнуть стишок, пожалуй, каждый сможет…». Да и пишите себе на здоровье.
И писали. В этом ничего зазорного нет, зарифмовать несколько строк может, должен уметь каждый нормальный человек. Но поэзия к этому не имеет никакого отношения. Это понимают нормальные люди. Ведь нет, наверное, человека, который бы не смог пробренчать на фоно или гитаре какой-нибудь «собачий вальс», однако же в Союз композиторов мы не вступаем.
Но если сегодня на сайте «стихи. ру» зарегистрировано более миллиона поэтов, а читающих стихи в тысячу раз меньше, то моя боязнь должна иметь место среди всех разумных существ. Анекдот про чукчу-писателя становится былью. Сегодня мы завалены рифмованной продукцией, не имеющей отношения к поэзии, а то и к русскому языку. Мы постепенно деградируем, теряем вкус, который вырабатывался и приобретался столетиями большим трудом и Божьим промыслом.
Вкус образовывается постепенно, в соответствии с познанием мира прекрасного. Поначалу мы учимся различать, к примеру, части сюжета произведения, потом услышим музыку звукоряда и звучание рифмы, затем почувствуем связь используемого слова и подстрочного смысла…постепенно сможем воспринять произведение в целом и получить высшее наслаждение. Я никогда не поверю, я не знаю случая, чтобы человек, не посещающий оперу и филармонию, художественные выставки и библиотеки смог создать что-либо значимое в поэзии. Это старые и прописные истины, но, к сожалению, пишущие стихи о них и не догадываются. В опере я ни на одной премьере не встретил писателя!
И наоборот, если человек не пишет (не публикует) стихов, в нем всегда можно подозревать определенный художественный вкус. Когда внутренний слух держит в памяти Половецкие пляски Бородина, вряд придет в ум подпрыгивать и хрипеть вместе с Газматовым «А я девушек люблю, Я их вместе тра-та-та…», а прослушав органную музыку, не пойдешь «балдеть» на концерт, мягко говоря, Тату или Сосо. В голове не укладывается, как можно было при жизни Магомаева выйти на сцену Борису Моисееву, тем паче девушке из «Студия А». Ни Преснякову, ни Алсу не пришло бы в голову петь, имей они элементарный художественный вкус, а Илья Резник никогда не назвал бы себя поэтом и не вышел к широкой телеаудитории со своими виршами.
Эта пропасть бездонна. Пригласили как-то писательскую делегацию провести, как сейчас называют, мастер класс для местного литобъединения в районный город. Главный поэт и руководитель этого литобъединения, кандидат в члены, Заслуженный работник культуры РФ, издавший на халяву кучу толстенных книг, за обедом не давал выпить рюмки, читал мне на ухо свои творения. Чтобы охладить пыл, начал ему в ответ читать, что помню. Читаю Рубцова, вот, мол, как нужно. Все, думаю, сразил, тяну руку к холодненькой. А он мне свои стихи. Я ему Гумилева. Он мне свои. Я Волошина и Кузнецова, Ахматову и Мандельштама, Пушкина и Тютчева, архангела и черта рогатого, а он мне свои… О-о-о!!! Эти березы и слезы, небыль и небо, осень и просинь, как же я вас ненавижу!
Не сегодня завтра, этот человек может стать членом писательского союза, но он никогда не получит удовольствия от прочитанного стихотворения, никогда не узнает, что же такое поэзия.
Так вот, в девяностые годы, с развалом и делением творческого союза по национальным и половым признакам, в писательские организации выстроились очереди с заявлениями о приеме. По долгу службы мне приходилось знать так называемый литактив. Кроме молодых перспективных к нему относились авторы книг, на которых поставлен крест, но из уважения к возрасту разрешено зарабатывать по линии Бюро пропаганды. Эти взрослые люди уже ни на что другое не претендовали. С большинством из них работники писательского аппарата дружили.
Виталий Иванов – радиожурналист, Засуженный работник культуры –
изо всех не самый худший вариант. Ровесник, товарищ и коллега по радио Геннадия Луткова, поэта плодовитого и отзывчивого, он по скромности своей не только сторонился писательского сообщества, но и помалкивал о своем творчестве. Хотя Лутков мог бы ему посодействовать еще тогда. Борис Михайловский, Виктор Костенко – сотрудники многотиражек, и другие, пописывающие стихи в свои шестьдесят и более, обходили союз писателей стороной.
И вдруг, как прорвало. Иванов был первый, за него проголосовал и я, ничуть не жалею. Если не очень строго – живые строки, за которыми интересный человек. Жаль, что его быстро не стало. Но остальные… Правдами и кривдами, мытьем и катаньем. Помню разговор с Костенко, просившим у меня рекомендацию. Прямо и на примерах я объяснил, почему не могу дать рекомендацию. Отказали все поэты, тогда он взял у прозаиков, написавших по повести о босоногом (тяжелом) детстве, членов правления и на седьмом десятке лет таки стал членом. Названные выше и другие принимались в союз пачками, как правило, в возрасте под семьдесят (В. Землянский под восемьдесят), делая организацию старше и старше, умирали через год-два, оставляя после себя глубокие недоумения.
А всего-то и нужно было – избрать председателем Виктора Михайловича Попова. Хороший журналист и очень ушлый чиновник, одно время Член обкома КПСС, в советские времена сделал много, может быть, как никто, доброго и милосердного для организации, журнала «Подъем», когда возглавлял его, для каждого писателя в отдельности. Умевший ладить со всеми, Виктор Михайлович возвел это умение в ранг вечных ценностей и служил только этому кумиру. А здесь возрастные изменения в уме и психике подошли, требуют каких-то заменителей жизненных удовольствий. Вот и пошли к Попову бывшие товарищи по железной дороге, журналистике и просто с бутылкой.
Самый молодой из принятых в новом тысячелетии мой ровесник и сокурсник по университету Василий Куликов-Ярмонов стихи писал всю жизнь, что хоть как-то скрашивает ситуацию. В середине восьмидесятых он попросил меня отрецензировать его рукопись у авторитетного поэта. Я назвал ему Виктора Полякова, Василий согласился. Через неделю приходит сердитый Поляков и сразу в атаку:
-Ты что ж думаешь, мне заняться нечем? Если это твой друг, то и дружи, а стихи ему писать не надо. Возьми сам, найди хоть строчку, а потом другим подсовывай.
Не зря Анатолий Ионкин в своих известных мадригалах называл Полякова «самым старшим и мудрым из нас». Вот оно достигло, толстенными кирпичами издает теперь свои бесконечные (очень плохие) рифмы член Союза Куликов-Ярмонов. А названия! Только поэт такого уровня мог придумать: «Вынужденные глаголы», «Обугленные слова»… Я был свидетелем, как мой друг, хороший прозаик и настоящий поэт Аркадий Макаров, увидев кирпич с этим названием в организации на стенде, невольно втянул голову в плечи и пригнулся…
В виде маленького отступления скажу, что проще всего графомана отличить по его изданиям, не нужно даже читать. У каждого поэта есть хлам, стихи требующие доработки, альбомные, написанные к случаю. Но поэт, то есть человек со вкусом, посчитает за позор вставить в свою книгу наивный, случайный стишок. Графоманы не понимают своего писания, они просто пишут и все издают. Толстенными томами с фотографиями себя с задумчивыми глазами, взглядами, устремленными вдаль… Им к сведению: готовя к изданию свою первую и единственную прижизненную книгу, М.Ю. Лермонтов из почти полутысячи написанных им стихотворений выбрал восемнадцать! Остальные счел слабыми перед будущими Ярмоновыми.
…Бог шельму метит. Думаю, что вынуждал Куликов-Ярмонов глаголы, пока они не обуглились. Но от этого податливее не стали. Читаешь творения и встает перед глазами стихоплет-мученик, загоняющий хворостиной слова. Не в стихи, нет, в обычные предложения. А они кобенятся, встают на дыбы, обугливаются и строят из себя такие сочетания, что не только поэту, журналисту читать стыдно. Ну, давайте остановимся на этих стихотворениях, причем не будем брать ранних (они все помечены годами для будущих исследователей), а возьмем зрелого, сегодняшнего поэта.
Итак, наугад: «Крути педали спрохвала. Не суетись. Не галопируй.» Вот вам подтверждение нарисованной перед этим картинки. Поскольку велосипед галопирующий представить невозможно, значит любуйтесь образом лошади с педалями. А вот профессия журналиста вмешивается в творческие муки: «Твори…Вздыхай… И что за крест?! Что за юдоль? Что за Голгофа? И что за странный интерес – Без темы жить, без заголовка». Здесь вы можете долго ломать голову, пока не заболит, все равно не раскушаете салата из журналистских терминов.
А вот программное, стоящее в начале «кирпича» особняком: «Бог с вами, мученики славы. С тернистых троп, где дни тихи, Я вижу, как фальшивы, слабы Все ваши громкие стихи. Нет, не ищу я в жизни брода. И не беда, что бледен след. Не оторваться б от народа – и сокровенней мысли нет. В звезду свою, конечно, верю, Хотя взойдет и за кормой. Но прогибаться перед Дверью?! – Не выйдет. Выделки не той».
Встает Василий, богатырь русского стиха над всем поэтическим миром и не беда, что его след бледен, видит слабость громких стихов. Затем выдает, учитесь! «Не ищу я в жизни брода» — такой пошлый штамп уважающий себя журналист не пропустил бы в газетной заметке. Как и «не оторваться б от народа». А за чьей кормой (извините, я, наверное, не то увидел) хотя взойдет звезда?
Другой мой ровесник Александр Ревин, принятый в союз три года назад, так вообще и писать начал на склоне лет, первую книжку «Фрагменты воспоминаний» издал в двухтысячном. Может и ничего страшного, у великого Тютчева первая книжка вышла примерно в том же возрасте. Правда Пушкин его стихи оценил на тридцать лет раньше и опубликовал. Поэтому в конкретном случае придется процитировать без каких либо комментариев стихи Александра, чтобы не обвинили меня в предвзятости. Стихи беру из воронежской антологии, то есть отборные: «Если без цели ты идешь, не зная никогда, Откуда ты, да и спешишь куда, Одно учти – Пуста твоя дорога, Она из Ниоткуда в Никуда.». Произведение приводится без сокращений, правок и комментариев, ведь такой шедевр повторить, просто невозможно.
Очень помогает графоманам и правление Союза писателей России. Например, жила-была в Воронеже девушка, постоянно замужем за кем-то близким к литературе. Потом уехала в Москву по нужде, а вернулась членом Союза писателей. И вот мутит воду среди литературных течений, поскольку скандал – ее стихия, иногда издает какие-то книжицы. Члены правления поставили ее на учет, но, кто давал ей рекомендации, где и как ее принимали и в какой ситуации – не знает никто. Позвольте, ведь сегодня не только удостоверение, можно купить диплом лауреата нобелевской премии…
Она ладно, какие-то книжки издает. А вот некогда известный в Воронеже журналист Святослав Иванов таким же образом вернулся из Москвы и пришел в писательскую организацию с билетом члена. Поставили на учет. Уже несколько лет в справочнике насчет произведений – прочерк. Жанр – публицистика.
Во-первых, публицистика жанр журналистики, попутного ветра в Союз журналистов. Во-вторых, какой же принципиальностью обладает данный публицист, если позволяет себе носить писательский билет?! Этак мог бы и художником стать, и композитором. Или эти билеты в подземном переходе дороже? А как писателям находиться рядом с такими членами?
Казалось бы – всё, дальше некуда. Но Правление Союза писателей России на достигнутом не останавливается. Билет члена Союза обнаруживается у некоего Николая Сопелкина, который никогда не был замечен в написании стихов или прозы. Правда, он какой-то там издатель. А у меня сосед водитель-дальнобойщик. И почетней и денежней, может его в союз?.. Ну не знает всего алфавита, он же не читатель…
Даже воронежское правление отказалось поставить Сопелкина на учет, на что тот и не обиделся; платит членские взносы непосредственно в центральный орган. А я, зная все это, продолжаю не верить упрямым фактам, я легче в свое время поверил в развал СССР.
Приведенные примеры говорят о том, что и в руководстве Союза писателей России глубочайший кризис. Естественный кризис: нельзя Венеру Милосскую одеть в платье Лолиты Милявской. Чисто советское изобретение не ложится на российскую действительность: советские чиновники имели невольное уважение к своей работе, то есть боялись. А сейчас бояться некого и нечего. Да и объединялись в Союз писателей на определенной идеологической платформе – Соцреализм! В данной ситуации нам больше подходит опыт футуристов, имажинистов, акмеистов или какой-нибудь Могучей кучки.
В качестве эксперимента я объявил о создании в Воронеже секции писателей «Профи». Из Устава (опубликован в конце книги) видно, что созданием секции мы ставим препоны незрелым трудам, причем, только для себя, членов добровольной секции. Правление осудило и ответило отказом на просьбу о признании секции, потом графоманы обрушились на нас с бранью типа: «а судьи кто?» То есть они даже не поняли, что им это все не грозит ни откуда, просто животный страх перед правдой. К сведению людей интересующихся, в стране оказалось немало обеспокоенных ситуацией в литературе. Наш сайт просматривают до полутысячи читателей в месяц из Америки, Бразилии, Австралии, Германии и других стран, больше ста из Москвы и чуть меньше из Воронежа и других городов страны…
Чиновники, даже не пытаясь поправить ситуацию, изо всех сил держатся за кресла. Хорошо помню, как Виктора Михайловича Попова некоторые писатели, даже родственники, просили оставить пост председателя добровольно, уйти с честью, с хорошими воспоминаниями. Но тем и отличается чиновник от бродяги-художника, что для него честь – умереть в служебном кресле. Так и в Барнауле, так и в Москве…
А главное, как тогда, так и сегодня не было, нет, и не будет идеального руководителя для творческого коллектива. Когда Евгений Новичихин в 2010 году собрался покинуть этот пост, я лично пришел в ужас – кто вместо?! Хозяйственник никогда не поймет души поэта, поэт никогда не станет хозяйственником и чиновником. А Евгений Григорьевич вполне живой, хоть и чиновник.
В девяностые было совсем худо, музы молчали, а пушки были разворованы на металлолом. Здесь и покатилась воронежская литература под гору снежным комом. И главным предметом внимания была избрана именно поэзия. Причина проста – прозу писать дольше, нужно еще вспомнить это босоногое (тяжелое) детство. А тут писнул несколько невнятных рифм и ты поэт. Но почему-то за рекомендациями в Союз все новоиспеченные со старыми дырками «поэты» обращались к прозаикам-чиновникам. К тем, кто глух и слеп от природы, да еще и тяги к чтению стихов с детства не испытывал.
Я поинтересовался как-то у Евгения Григорьевича, почему рекомендации для приема в Союз дают прозаики, да еще одни и те же. Ответ был логичным: «Устав» не запрещает. Да, но «Устав» писался в советское время. Тогда, чтобы издать книгу, нужно было получить три положительные рецензии и рекомендацию в Союзе, а издательство в случае сомнений имело право отдать на контрольное рецензирование. И вот тогда, после издания таким образом двух книг, молодой литератор мог обратиться в Союз на предмет приема.
Сегодня подать заявление в Союз может практически любой житель страны, что и происходит сплошь. Все книги, где бы они ни издавались, являются самым пошлым САМИЗДАТОМ. В воронежской организации, как, я уверен, в любой другой, всегда найдется любитель раздачи рекомендаций. Уверен, потому что за последние десять лет к нам стали на учет такие ПОЭТЫ из других регионов, что Ляпису Трубецкому впору застрелиться! То есть, это уже не Троянские кони. Это Троянская конница, которая не будет открывать ворота, а просто снесет все преграды перед Союзом.
Что руководит любителями раздачи рекомендаций – для меня загадка. Не могу же я вообразить, что это засланцы Закулисы, дабы разложить литературу изнутри. Но вот почему-то не припомню рекомендаций от редактора отдела поэзии «Подъема» Никулина, от людей, для которых поэзия – вся жизнь. Их раздают два-три «поэта», которым самим надо бы сначала написать хотя бы строчку или хотя бы почитать стихи в рамках школьной программы. Или критики и прозаики, которым и в прозе должно быть неуютно.
Буду доказывать сказанное, мне иначе нельзя. А для примера возьму опять же члена правления Виктора Чекирова, который особенно отличился в раздаче рекомендаций стихоплетам. Подробно говорить, как я пытался на собрании по приему разъяснить Виктору Мустафьевичу, что взятые им для положительного примера строчки Куликова – худшие у автора, бесполезно, потому что незримо. Зримой и яркой квинтэссенцией, образцом художественного вкуса Виктора Мустафьевича может послужить изданная его восторженная статья «Любовь и боль Евгения Боева». Если верить Чекирову, это: «замечательный лирик, глубокий ироничный философ, зрелый мастер точного слова и лаконичной формы в лучших традициях русской классики». То есть, руки вверх!
Впрочем, не спешите, попытаюсь помочь, поскольку статья Чекирова напичкана цитатами, процитируем вслед за ним (других у нас нет) эти перлы и мы. Вначале маленькая оговорка. Русской традицией, тем более «классикой», здесь даже не пахнет. Это больше похоже на плохие переводы Омара Хайяма. А вот сами творения процитированные Чекировым:
«Спохватившись часто ноем Потому да оттого, Что влюбленных было двое, А теперь ни одного», «Великая любовь синонимична Любви, что мы испытываем лично!», «И встретятся светлые очи И черная вечная мгла – И я заору, что есть мочи, Что встреча удачно прошла», «Когда кругом, простите, рожи Диких и прочих Кабаних, Тогда и судьбы наши схожи, Увы не только в мире книг»…
Даже комментировать не нужно. Может быть у Евгения Боева, автора шести книг, есть хорошие строчки, в которых не встретишь в лирическом единстве «очи» и «заору», где «синонимы» отойдут в учебники, а «Любовь» к людям. Но вот Чекиров, чтобы убедить нас в непререкаемости Боевского таланта, нашел такие смешные (мягко говоря) строчки. А речь как раз о том, что заниматься нужно своим делом. А дело чиновника – не городить далее в статье на полном серьезе, что «Пушкин, Толстой, Достоевский чувствуют, как и мы грешные», «И отличаются лишь тем, что умеют выразить свои мысли и чувства, а мы нет», это просто стыдно. Ведь «мы грешные», это и Чикатило, и ненавистные автору (мне тоже) Ельцин, Гитлер, а также Чан Кай-Ши и пираты Карибского моря… Только с глубокого похмелья можно заявить, что педофилы, маньяки, дауны, графоманы, люди, получающие удовольствия от насилия, убийств, не понимающие и не слышащие гармоничного сплетения звуков, слов, красок чувствуют, как Пушкин.
Как Виктор Мустафьевич – может быть. Помню, сразу после падения СССР и русской литературы я возмущался, увидев на столе у главного редактора Центрально-Черноземного книжного издательства Виктора Мустафьевича Чекирова великолепно, красочно-лакировано изданный том «Эммануэль». А издатель меня уличал в косности, неумении чувствовать как педофилы и извращенцы.
Но лучше, чем великий Данте об этом не скажешь: «чем природа совершенней в сущем, тем слаще нега в нем и боль больней». (Ад. Песнь шестая). Хоть и перевод, но сравните с цитатами чекировского классика…
Там же в статье о Боеве – русском классике (тамбовчане рассказали, что это весьма состоятельный предприниматель и в Тамбове не живет), целой главой автор учит читателя патриотизму. Он поносит (справедливо) все СМИ за издевательство над русским народом, политиков и новоявленных вельмож, олигархов и министров (справедливо), «долларовую Москву», отвернувшеюся от народа, «всеразрушающих демократов»… Кого же Чекиров оставляет в народе? Об этом он пока не подумал, поэтому на всякий случай в конце приводит знаменитое, затасканное недоучками рубцовское «со всех сторон нагрянули они, иных времен татары и монголы».
Виктор Мустафьевич почему-то не хочет себе признаться, что татары – это мы. Монголы, как и в Золотой орде правящая элита – тоже мы, а все это вместе с писателями и толпой – народ. Никто к нам не десантировался, все, что мы имеем – наше, родное. А призывы сплотиться на врага, не что иное как звать в сотый раз к пройденному, к Пугачеву, Ленину, Ельцину, к бунту, в революцию, где основной смысл «грабь награбленное».
Вот поэтому нужно заниматься своим делом. Писателю – много читать и много думать, а уж потом пробовать приумножать национальную классику. Когда замаячит впереди осознание своей творческой беспомощности, когда приблизишься вплотную к главной истине мира «Я ЗНАЮ, ЧТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЮ», когда вместо конференций, презентаций и служебного кресла даже на пенсии и в воскресенье тебя потянет в оперу, на выставку, в храм, вот тогда можешь вздохнуть – ты научился чувствовать!
Пока же нам достаточно понимать, что у литераторов и литературных чиновников полюсные задачи. Последним нужно окружать себя именно бездарными людьми, графоманами, им нужна поддержка в определенные моменты избраний и голосований, в конце концов, им нужен выгодный фон. В связи со сказанным, вспоминаю как Анатолий Ионкин, автор не только лирических, но и многих сатирических, искрометных юмористических стихотворений жаловался мне почему-то шепотом:
-Ты знаешь, Саш, после нашей встречи с читателями, Новичихин подошел и со злом, сам аж белый, попросил меня не читать юмора, когда вместе выступаем…
Летом две тысячи восьмого застаю Евгения Новичихина печальным и злым, с газетой «Воронежский курьер» в руках: «Посмотри, какой-то гад написал. Я все равно узнаю кто!»
Смотрю – узнавать-то нечего, газета известная, подпись – Галина Киреева, домохозяйка. Название статьи… да!.. холодный пот прошибает: «ЗАЩИТИМ ДЕТЕЙ ОТ … ПИСАТЕЛЕЙ». Купил газету, прочел. Гад не тот, кто статью написал, а кто этих писателей на свет плодит. Материал настолько показательный, что как не старался я сдержаться, а привожу полностью, как есть.
«Время моей юности было овеяно поэзией шестидесятников. Я и мои подружки в конце шестидесятых – начале семидесятых взахлеб, наизусть читали друг дружке Евтушенко и Рождественского, Ахмадулину и Вознесенского. Воронежская поэзия развивалась в ногу с общесоюзной.
Новое время расставило свои приоритеты. Но все же душа просит поэтического праздника. Дома у подружки в Новой Усмани увидела на столе красивый сборник стихотворений. Внушительный том венчала вполне поэтическая фамилия – Константин Зазвонных. Название поэтических строк — «Гимн женщине» — совсем вскружило голову. И вот я погружаюсь в мир поэзии Константина Зазвонных:
«Все снова вновь я узнаю, и мне все радостно и ново…», Снова ночь нас разлучила вновь, что тебе теперь моя любовь…», «Прошло лето и приходит зима, и наступит ли моя весна?», «Рыдает девушка навзрыд…»
Согласитесь, Ляпису Трубецкому с его «Служил Гаврила почтальоном, Гаврила почту разносил…» ловить нечего. Отдыхай, Ляпис, новое солнце поэзии всходит над русской землей. И я уже не могу оторваться:
«Жду тебя, мне очень плохо. Я страдать буду и охать без тебя. Ты приходи…», «Снег растает на солнце, оттают сердца. И весна начинает разбег от начала конца…», «Любовь меж пальцев утекла. Ты этому была причина. Любви нечаянной кончина вмиг похоронена была…».
И это еще не конец истории, а, как сказал бы Зазвонных, разбег начала конца. Интересуюсь, кем является носитель столь грандиозного таланта. И с ужасом узнаю, что это педагог и, более того, руководитель районного отдела образования!
Нет, пиши он свои вирши для жены (думаю, ни одна другая женщина не позволила бы слагать в свою честь такие гимны), вопросов бы не возникло мы в чужие семьи со своим уставом не лезем. Но ведь речь идет о читателях, которых мы и так растеряли за время перестроек; о детях – им мы должны привить чувство прекрасного, а не отвращение к поэзии, русскому языку, человеку. Нужно обязательно реагировать на такие публикации, ведь именно этого ждет каждый автор, вынося свои творения на суд читателя.
Как же сумел этот автор издать столь шикарную книжку? И на этот вопрос есть ответ: на титуле — крупным шрифтом благодарность главе администрации Новоусманского района Владимиру Чернышеву. А почему бы и нет? Пусть в Новой Усмани люди живут в вагончиках; пусть в этом пригородном районе до сих пор не газифицированы села! Зато на первом месте – духовное развитие населения. Но если вы не являетесь специалистом в литературе, можно было бы проконсультироваться в писательской организации… Уж профессиональные-то поэты могут … наверное…
Вот в моих руках сборник стихотворений «На орбите кольца» члена Союза писателей России Людмилы Кузнецовой. Таких томов со своими стихами не видели при жизни ни Жигулин, ни Пушкин, ни Фет – по толщине и красоте. А вот вам язык произведений, основной инструмент литератора: «Когда могу из древностной пращи стрелять прицельно по любому горю…» — даже если автор имеет в виду д р е в н ю ю пращу, то все равно из нее не стреляют. Дремучий лес качался от ветрил…» — наверное, она имела в виду ветер, ведь ветрила – это парус. «То вниз, то вверх. На днище, на олимп…», Ближе к корягам, камням – их в избытке на днище…» — может Кузнецова хотела сказать «на дне», ведь днище бывает у лодки. А чем не шедевр «Как удержаться на вздыбленном гребне заката, чтоб не свалиться за борт иль не выпасть за катет?» Видимо, не беда, что автор не знает значения слова «катет», главное в рифму. Прочтите дальше: «Нажитое положив в котомку, по крутому срезу борозды, ухватившись чудом за соломку, вдаль иду сквозь облако беды…». Оставим первые смешные строчки и попробуем понять суть последних: если бы глагол «иду» заменить глаголом «плыву», то пришла бы на ум поговорка об утопающем. Ну а соломка вместо соломинки… Сегодня молодежь спасает не соломинка, а соломка…Маковая…И облако тут само собой разумеется…
Впрочем, оставим словоблудие автора на ее совести, ведь Людмила Кузнецова и сама открыто и честно (правда, не совсем вразумительно) объясняет свое кредо: «Еще что не хватало… когда я живу на доннике (?) родного языка… Слагать стихи, тряся родную речь, проваливаться в вырытые ямы – вот мой удел…»
Вот такие ужасы предлагают нам «члены Союза писателей России». Поэтому, возблагодарите Господа, мои дорогие сверстницы, что в пору молодости нам довелось читать не нынешних авторов. И берегите своих детей и внуков от современных книг».
Вывод автора может быть резок, но возразить трудно. Здесь разговор о вкусе, литературе совершенно неуместен. А об элементарных правилах родного языка с этими писателями говорить уже бесполезно.
Трагедия в том, что получив писательский билет, человек вливается в ряды или прокаженных, или чиновников. И в том и в другом случае от его профессионализма, от его художественного вкуса будет зависеть качественный уровень литературного процесса.
В 1985 году умер старейшина воронежской поэзии Григорий Рыжманов. Жили мы в одном дворе угловых домов улиц Студенческая и Чайковского. В одном подъезде с Рыжмановым проживали его ровесники писатели Гавриил Троепольский, Ольга Кретова, Петр Прудковский. Вставить замок или глазок, починить мебель, окно, дверь, за всем этим писатели шли к Рыжманову. Как-то разговорились, я от всего своего искреннего максимализма и спроси, дескать, не надоело время тратить на столярку, писать нужно бессмертные строки…
Я Вам, Саша, скажу не юля – пусть будут прокляты, кто толкнул меня на эту дорожку, кто сказал мне, что я поэт. А вот какого я убил краснодеревщика, знаем я и Господь.
Тут, как говорится, пенять не на кого, хотя я думаю, ведь зачем-то в свое время понадобилось сказать Рыжманову, что он поэт. Да и стихи у него были хорошие даже без сравнения с нынешними авторами. А вот не поведать читателю о неуемной страсти власти, стремления к вечности по головам, истории и здравому смыслу, я не имею права, тем более, этот случай очень показателен.
Если вдруг вам захочется почитать захватывающие детские повести, найдите в интернете имя писателя Евгения Максимовича Титаренко. Обещаю, скучно не будет, какого бы возраста вы не были. Сам зачитывался. Обратите внимание и на даты издания книг: с 1964 по 1985год. И все. А ведь Евгений Максимович, слава Богу, жив и сейчас, состоит на учете в Воронежской писательской организации.
Первый раз я увидел Титаренко зимой восемьдесят первого года. Я только что принят на работу в Бюро, из Борисоглебска приехал прозаик Михаил Сорокин, зам. председателя Виктор Панкратов накрыл стол. Еще были и пили Олег Шевченко и скромный человек с глубоким взглядом, застенчивым голосом и дворянскими манерами. Это и был Титаренко.
Пил он мало, без жадности, без жадности закусывал. Разговаривал спокойно. Когда Панкратов, как всегда, организовал пьяную драчку с Шевченко, Евгений Максимович без особого напряга, застенчиво, но убедительно прекратил безобразие. Я по-юношески проникся к Титаренко глубоким уважением.
В писательскую организацию Евгений Максимович приходил редко, никогда ничего не просил, в командировки практически не ездил. Он входил и все снижали голоса на полтона. Аккуратные усы, высокий лоб, почтенные движения. В тихой беседе на Вы, рассказывал много интересного, ведь биография у него была. И я никогда не видел его пьяным. Но великая антиалкогольная кампания Горбачева в первую очередь и особенно сильно ударила по этому человеку!
Раскрываю интригу для непосвященных. Антиалкогольная дурь, как и многие другие новшества Генерального секретаря, носят отпечаток женской логики. И недаром, ведь руководила и самим Михаилом Сергеевичем, и страной с избранием его в 1985 году Генсеком, жена, Раиса Максимовна Горбачева, урожденная Титаренко, родная сестра нашего Евгения Максимовича Титаренко.
Михаил Сергеевич Горбачев никогда бы не заслужил ни Нобелевской премии за предательство Родины, ни звания «немец года» за неожиданную капитуляцию. Подкаблучник по натуре, он, естественно, человек живой и в меру амбициозный. Подзуживала и подталкивала незабвенная Раиса Максимовна, женщина грандиозных амбиций. А самого Горбачева партийная карьера на Ставрополье вполне устраивала, по крайней мере – это была его планка. Олег Шевченко мне рассказывал, что когда они с Евгением приезжали на Ставрополье в гости к Горбачевым, Михаил Сергеевич встречал душевно, в разговорах был тише травы, много спрашивал, сам больше молчал. Провожая, незаметно от Раисы совал бутылку-другую, поскольку в доме не наливали. То есть, у антиалкогольной компании было уже тогда положено начало.
В 1985 году, с приходом Горбачевых к власти, закончилась творческая судьба Евгения Титаренко. Как это происходило, я видел урывками. Например, приходит Евгений и с порога просит: «Саша, Вы разрешите мне сделать звонок с Вашего служебного телефона?» Видя мое недоумение, объясняет: «Меня переселили в недостроенную девятиэтажку, а сегодня провели все коммуникации и телефон только в одну мою квартиру. Говорят, что все работает. Там у меня строители, я хочу проверить….»
Так оно и было, «первой» леди ни к чему неожиданности со стороны непредсказуемых писателей. И коммуникации провели, и ментов в подъезд поставили. С ними сразу столкнулись ближайшие товарищи Евгения. А дальше, попасть в гости к Евгению Максимовичу становилось все труднее. Но и это прошло.
Курю на лестнице, поднимается человек, вроде знакомый, но не пойму… Очень тучный, через шаг останавливается, громкая одышка. Смотрю в фас вблизи – Евгений Максимович, только глаза и ямка на подбородке заплыли красным мясом, взгляд рыбы…
— Женя, что с тобой, — от страха и жалости перехожу на ты.
Смотрит тяжело и долго:
— А куда я попал? Вы кто будете?..
Выясняем, что не так давно Евгения Максимовича определили в известную больницу. Уже успели основательно «подлечить», запустили в организацию, показать живьем нашего товарища, чтобы мы не сомневались, что и нам будет.
С тех пор и посейчас эта больница стала местом постоянного проживания Евгения Максимовича. Очевидно, события 1991-го помешали «леди» осуществить планы в отношении брата, а лекари забыли кто он и зачем. Ну а писателям вмешиваться в судьбу собрата просто не с руки…

СОЮЗ И СМЫСЛ

В моей судьбе бывало всякое: и предательства близких, и болезни серьезные, и нож в брюхо…. Но жаловаться я не привык, а трудности переносить с улыбкой научили родители. За восемнадцать лет работы в аппарате писательской организации и до сих пор, я ни разу не получал материальной помощи, не посетил ни одного Дома творчества, за всю жизнь не был ни в одном санатории или Доме отдыха. Это чисто для информации, без похвальбы, ведь выигрывает не тот кто берет, а кто дает, так что хвалиться особенно нечем. И вот в 1998 году меня настигает полоса тяжелых испытаний.
Началось с того, что в апреле умер отец. Смерть близкого человека, даже когда она естественна и в соответствующем возрасте, тяжело влияет на нервную систему, на психику, на весь организм. Мать, мало того что осталась в деревне одна, что требовало от меня определенных забот, еще и немного стала не в себе. То ли от потрясений и нервов, то ли за грехи мои, летом на меня напала очень неприятная болезнь: невралгия тройничного нерва.
Хорошо, что рядом постоянно был друг, гусар Гусаров, который помогал и морально, и материально. Победив к осени хворь, я радовался недолго – флегмона от верхнего коренного зуба уложила меня под скальпель. Ввиду всех пертурбаций, иммунитет оказался настолько подавлен, что началось заражение крови и некроз, я перенес шесть операций на черепе, включая зачистку костей, какие-то операции с кровью и многое другое. Видя меня, навещавшие друзья приходили в ужас. Особенно впечатлительные женщины – бухгалтер Римма Коровина и секретарша писательской организации Людмила Кузнецова, навестившие меня в больнице, наверное, очень живо поведали окружению о моем состоянии. Я думаю, что Николай Малашич уверовал в мой близкий конец, иначе по природной трусости никогда бы не совершил свое дело.
Николай Малашич – офицер-журналист в Советской армии, хотя толком заметку сочинить не умеет. Наверное, держали за стихи, хотя на пенсию отправили капитаном. Для примера, Анатолий Ионкин, не служа в армии, получил звание майора. Николай Малашич – член Союза писателей, потому что офицер Советской армии, хотя вместо стихов, рифмованные газетные заметки. Но главное достоинство Малашича – умение урвать себе от любого куска, от людей, женщин, грести себе даже из-под себя. Об этом очень правильно рассказала в рецензии «Малодушие чьей же любви?» Екатерина Мосина на книгу Малашича «Бесстрашие любви». Даже до сего дня, ежегодно, расталкивая локтями более старых и больных, не брезгуя судами и жалобами в инстанции, Малашич выбивает себе материальную помощь, издание безграмотных книг.
А дело Малашича – это какая-нибудь мерзость. Вот в 1999 году, выйдя из больницы не долечившимся, с гнойными ранами на лице, я в первую очередь получаю «подарок» от Малашича: публикация в Литературной России статейки о том, что я украл в Литфонде какие-то деньги, на которые купил иномарку, о чем якобы сам Малашичу говорил. Приводятся мои слова в прямой речи. Картинки моего пьянства (с юристами), моего неудержимого сребролюбия! Как я рвался руководить литфондом, а меня не пустили.
К тому времени я уже уволился из директоров Бюро (как меня не просили остаться) по семейным обстоятельствам и состоянию здоровья. Кстати сказать, после меня Бюро уже никогда не работало. Годом раньше меня действительно просили Юрий Гончаров и правление возглавить местное отделение литфонда, чтобы я зарабатывал деньги еще и здесь («поскольку у меня в Бюро получается»). И раздавал их писателям. Естественно, я отказался. А просили меня потому, что бывшего директора уволили за пропажу каких-то денег на издание книги. За эти деньги, кажется спонсорские, иномарку директор вряд ли купил бы. А я вряд ли смог бы их в Литфонде взять, даже если б захотел, что очень смешно.
Я бы мог подать в суд. Но, во-первых, был серьезно болен. Во-вторых, шокирован. В-третьих, моя юность прошла не в среде хулиганов, а среди более серьезных людей, которые намазывали ножами кровь на хлеб, поэтому, если б захотел, разобрался бы по-иному. Да и наказывать нужно было «курилку», главного редактора «Литроссии» Владимира Еременко – мало ли какой дебил и хам что пришлет. Но он уже перекрасил на то время газету в желтые тона.
Настолько желтые, что я совсем не удивился, когда спустя десять лет, уже по инерции именно в этой газете, с продолжением из номера в номер печатали пасквиль Михаила Федорова и Юрия Гончарова про всех покойных воронежских писателей. Троепольский и Жигулин, Лутков и Прасолов, Гордейчев и Волохов, все ушедшие и кое-кто из живущих обзывались такими словами, которыми в жизни разговаривают только подонки.
А самое главное, я рассчитывал, что правление, писатели, ради которых я жил, защитят меня в эту неимоверно трудную минуту. Ведь недаром же перед каждым собранием тот же Виктор Михайлович Попов (председатель на то время) потирая ладони, шутил: «Ну-с, против кого сегодня дружить будем?»
Малашича здесь же наказал Господь и здоровьем, и детьми, а еще раньше – головою. И я постоянно молюсь, чтобы он не склеил ласты, прежде чем прочтет мои записки. А я тогда впервые задумался о человеческой сути, о почве поговорки «не делай добра, не получишь зла».
Малашича правление баловало, издавали его в каждом проекте, помогали материально. Наверное, и положенное молодым (в том числе Поярковой) пошло горлопану и скорохвату. Естественно, все это было безгонорарным. А сегодня Малашич трясет с правления гонорары за все изданные в это время книги, хоть и вместо Поярковой!..
И со мной история поучительная, хотя горбатого и могила не исправит. Когда обсуждали на Правлении очередность издания серии книг «Река времени», нашли хороший ход, чтобы никого не обидеть: по времени вступления в Союз. Подходят мои сроки, я уже подготовил рукопись, даже две, оригинальных. Смотрю, издаются уже принятые в середине девяностых. Я к Новичихину с вопросом. Он мне ответ: «Но у тебя же есть деньги, можешь и сам издаться».
В голове цунами, не врублюсь никак. Уже дома доходит. Я же на самом деле дурак: то молодому безденежному литератору свой компьютер подарю, то писателей (того же Новичихина) на своей машине по городам и весям вожу, даже про бензин не заикаюсь. А также сам себе книжку издал, другим помогаю издаться. А перед этим факс в организацию купил, чтобы хоть как то связь с правлением осуществлялась…. За что ж они меня будут издавать, им любо было бы на спичках меня сжечь!
Впрочем, все это человеческие отношения. Можно ли это считать травлей, я очень сомневаюсь. Травля начнется после издания этих записок. По логике – опытные в интригах чиновники, конечно же, должны сообща не заметить их. Но поскольку «Записки» вызовут реальный читательский интерес, ох и достанется мне!..
Но я то теперь знаю – как только почувствуете к себе несправедливое отношение, начинайте радоваться, значит, вы уже достигли каких-то результатов. Да литератор вообще должен радоваться без всяких поводов, ведь радость ему дана самим Господом в виде таланта видеть, слышать, чувствовать и отражать эту радость.
Помню, как в зиму с 1971 на 1972 я в очередной раз испытал неимоверную радость. Раскрыл любимый журнал «Наука и Жизнь», а там – привет из Воронежа, «Белый Бим Черное ухо». Весь в чувственных соплях прилетаю в редакцию «Горняка» (дело было на Донбассе), показываю. Руководитель литобъединения Саша Палант, начинающий прозаик Володя Никитин и другие ударились в глубокую зависть, хотя я честно признался, видел Троепольского два раза на областном совещании молодых.
К тому времени меня уже заботливо опекал Геннадий Яковлевич Лутков, поэт плодовитый, наивно-кружевной, очень сентиментальный и добрый. Встретишь его на улице, щуплого, слегка сутуловатого, рубашечка на выпуск с вышитыми карманчиками и светлые внимательные глаза над большим крючковатым носом – сразу становится светло и радостно на душе. Думаю, от него пошла среди воронежских поэтов мода, целоваться при встрече.
Опекать молодых, отыскивать их, для Луткова – медом не корми. Меня в шестьдесят девятом осенью показал на телевидении, в передаче читались мои стихи, моим духовым оркестром дирижировал известный музыкант Букреев. С тех пор и в газетах, и на радио, где Лутков возглавлял редакцию литературно-художественных передач, я со стихами стал частым гостем. Познакомил меня (страшно сказать) с Егором Исаевым, говорили, сфоткались на память. Когда я неожиданно сорвался в шахтерский край, Лутков ругался, мол, самое время вхождения в литературные круги, а ты в бродяжничество. Писал мне письма, рассказывал новости, правил стихи. Нужен был бы я!
Написал ему письмо, как у хохлов тепло приняли «Бима». Геннадий Яковлевич обожал Троепольского. У него у одного столько посвящений деду! Лутков в письмах мне коротенько поведал, что за эту повесть Гавриила Николаевича таскают по «органам», хотели исключить из партии, да он в ней не состоял никогда. Теперь некоторые собратья злорадствуют, потирают руки, собираются исключать из Союза писателей. Начали пристраивать рога и уши к биографии (Кстати, не успокоились и после смерти. Один из пишущих Хамов отзывался в интервью о «Биме», как о слюнявой, слезливой мелодраме про собачку. Но про него сказано раньше: «Смотрит в книгу – видит фигу». Читатель там и собачку-то не заметит. Повесть про всех нас, актуальна и ныне и присно и во вся веки. Гебисты, улыбающиеся Хаму, не зря волновались из-за повести Троепольского, и спасли автора только две зарубежные премии).
Подробности и имена опущу, тем более, что не меньшую травлю Лутков испытал на себе в начале девяностых, что и стало одной из причин его преждевременной кончины. А началось с того, что в угоду новой моде поносить прошлое и возвеличивать свой героизм, Анатолий Жигулин, великолепный, пронзительный, трагичный, имеющий уже достаточно славы поэт написал повесть «Черные камни». Они оказались настолько черные, что, на мой взгляд, испачкали самого автора в первую очередь.
Повесть о том, как подростками Жигулин, Лутков, Батуев организовали Коммунистическую партию молодежи. Для них, старшеклассников, это быстрее всего была игра, так и рассказывал Лутков. Они в своей программе собирались помогать Родине и Партии (или наоборот Партии и Родине) решать послевоенные проблемы. Очевидно, гебистам нужна была галочка. Ведь по недавним рассказам в прессе одного из них, полковника Никифорова, за годы войны они отловили в Воронеже чуть не тысячу иностранных шпионов. Это, кстати, еще одна подсказка интересующимся, откуда у нас такие потери в людях.
А тут – сорок девятый, шпионы иссякли, ну и загребли пацанов, пользуясь случаем.
— Вот на этом месте, где ты сидишь, сидел Толя, — рассказывал Геннадий Яковлевич, — Я сидел здесь, отец с краю стола. Позвонили в дверь, отец пошел открывать…
Короче, оттрубили «младокоммунисты» по пятерке. Вернувшись, Лутков и Батуев остались неразлучными друзьями, у Геннадия Яковлевича много стихов посвященных другу. Стихотворения Жигулина Лутков читал мне наизусть, от него я в первый раз и услышал: «Помню я: под сенью старых вишен В том далеком, В том донском селе Жили пчелы в камышовых крышах – В каждой камышинке по пчеле…» и совсем тихо, сквозь слезы «Я копал руду на Крайнем Севере. Много лет я молока не пил. Только ты, земля моя, Не верила, Что тебе я в чем-то изменил…».
Не знаю, зачем было нужно Жигулину после таких стихов писать никакую прозу, где оказалось, что детская игра это вовсе не игра. У них был пистолет (я рос гораздо позже, у нас тоже были всякие пистолеты, а после войны то…), из него они стреляли по арбузу, жалея голодающих крестьян. И еще немного, они бы показали где раки зимуют и Берии, и Сталину, и всем будущим тиранам, да вот предатель…. А сам говорил «Мои обиды и прощенья Сгорят, как старое жнивье…» Не сгорели.
Что началось в Воронеже. Вопреки всему разумному, писатели собирались на обсуждение «Черных камней», как в школе раньше собирались на внеклассное чтение и обсуждение очередной героической книги. Требовали, чуть не расстрелять. Луткова было не узнать, всегда приветливый и жизнерадостный, он осунулся, пожелтел. Не спасло его и скорое разделение писателей по национальным признакам. Хотя все критики, литературоведы и детские писатели (в основном травили они) отошли в альтернативную организацию, отношения оставались натянутыми и в 1994 году Геннадия Луткова, автора более двадцати книг, не стало.
На год пережил Луткова Гавриил Николаевич Троепольский, но он умер на девяностом году жизни. Последние годы мы встречались часто, особенно когда жили в одном дворе. Троепольский захаживал ко мне на пятый этаж. Были случаи, что забывал подъезд и обходил все пятые этажи, а мы с Сысоевым или Ионкиным ждали и нервничали. Но запомнилась мне встреча с ним за полтора года до смерти при весьма пикантных обстоятельствах. В Воронеже, в актовым зале Апекса (в ста метрах от писательской организации), проходила встреча с Александром Солженицыным. Все наши уже ушли, я собирался тоже, закрывал помещения. Здесь и появился дед Гаврила, как мы называли его между собой. Настораживал горящий взгляд деда и нервозность во всех движениях.
— Собираешься на встречу? А все уже там? – дед и пришепетывал чуть больше обычного. – А я вот не знаю….
Дед сел в кресло. Я рядом, закурили. Примерно я слышал, что Троепольский в большой обиде на Александра Исаевича за книгу «Бодался теленок с дубом». Я прочел ее, но ничего обидного для Твардовского не нашел, а именно из-за этого переживал Гавриил Николаевич. Я решил опередить.
— Гаврила Николаевич, Вы несправедливы к Солженицыну. С какой любовью он пишет, как Твардовский вводил его в литературу, как рисковал, печатая его в своем журнале. А какие детали, хотя бы про осинку, помните, у станции? Твардовский сразу же отмел у Солженицына это дерево – не может быть! У станции деревья сажают, а кто же посадит осинку?
— Лисняк, ты умнее меня? – рассердился дед. В минуты благодушия он называл меня Санек или Сашек. – Иди, я тебя не держу. Хотя, я тоже пойду…
— Так, — начал брать ситуацию в свои руки я, — пойдем вместе. Только, пожалуйста, не надо ничего говорить.
— Этого обещать не могу. Я все равно скажу ему в глаза, давно собираюсь.
Я сел. Начал давить на жалость, как хлебнул человек выше крыши, как и сегодня в эйфории не понимает, что новые власти – плоть от плоти, просто используют его. Что никто его не услышит и ничего не изменится. Как сам Александр Исаевич не услышал своего любимого Толстого, о том, что с течением времени ничего не меняется….
Дед с любопытством слушал мои высказывания. Потом остановил жестом.
— Ладно, ладно. Тогда не пойдем вместе. А давай-ка выпьем?..
На этой мысли мы останавливались часто. Само спиртное оставалось как бы ни при чем, а вот общение с мудрейшим из писателей становилось раскрепощенным, во всю ширину души. Остались в памяти такие посиделки вдвоем. Троепольский лезет за кошельком. Я пробую остановить его, показываю, как много у меня денег. Но дед все равно раскрывает кошелек, почти пустой, заставляет меня взять его долю….
С января восемьдесят первого я начал работать в Бюро и у меня появилась возможность видеть Гавриила Николаевича постоянно. Сухой телом до звона (закваска агронома), он в семьдесят пять был активен и подвижен как юноша, чем напоминал мне меня самого, или наоборот. С детства и до пятидесяти я был худее кощея, все пытались при случае меня подкормить, хотя мать на это говорила, что «синичку – хоть в пшеничку». А соседи, жалеючи, шептали вслед, мол, долго не протянет, наверное, чахотка.
Но главное, в то время дед был самым богатым писателем в Воронеже, все-таки лауреат Государственной премии. Огромные по тем меркам гонорары, о чем нынешние литераторы даже не подозревают. Гавриил Николаевич не мог мириться со своим достатком, очень часто заходил в «Подъем» и писательскую организацию (а они располагались в одном доме на проспекте Революции, на одном этаже) и если видел необходимость, так же раскрывал кошелек. Тогда в нем краснели и розовели пачки червонцев и двадцать пяток, деньги просто невиданные (моя зарплата составляла сто десять в месяц!). Самый молодой, чаще всего я, отправлялся в гастроном напротив. А сдачу вернуть деду было просто невозможно. «У тебя на трамвай-то есть?», — отводил руку с деньгами Троепольский. К стыду воронежских властей (хотя этого предмета у них не было, и традиционно нет), делегации писателей и журналистов, включая международные, Троепольский кормил и поил в редакции «Подъема» из своих денег.
Вряд ли это было в тягость. Знаю по себе. Если вдруг купим с женой гуся, например, или повезет на охоте, никогда себе даже готовить не станем. Бутылку хорошего напитка сами не выпьем. Начинаем зазывать гостей: от родственников до шапочных знакомых. Как только мы поселились в начале тысячелетия в деревне, через месяц не осталось ни одного дома на улице, из которого у нас не заняли бы денег. Естественно, без отдачи. Вспомнил родителей. Они и на Алтай уехали подальше от стыда: в «Пятилетке» не осталось друзей, которые не заняли бы у матери немалую сумму – мать постоянно копила на что-либо. Так же, без отдачи. На лбу у нас написано?
Думаю, Гавриил Николаевич был еще круче. Он оплачивал писателям адвокатов и творческие посиделки, ходил по инстанциям, выбивая квартиры и прочие блага, помогал с публикациями и приемом в Союз писателей. Будучи заядлым охотником, оставался по-женски сентиментален и жалостлив.
Зимою восемьдесят третьего ожидаю его во дворе, поездом должны ехать в Липецк на Дни Воронежской литературы. Выбегает растрепанный, помятый.
— Сашок, передай нашим, я не смогу поехать. Лелю плохо совсем, всю ночь около него, несколько раз искусственное дыхание делал. Наверное, будет умирать.
Лель – прототип Бима. Это уже был Лель-2.
Так вот, сентиментальность ли виною, или бес путает всех, но, к радости и в оправдание графоманам, Троепольский тоже писал стихи, имея к этому весьма скудные предпосылки. Особенно много разговоров ходило о «поэме века» «Колокол». Мне тоже пришлось послужить билом в этом колоколе.
На восьмидесятилетии Гавриила Николаевича народу было не продохнуть, тем более неофициальная часть происходила у него на квартире. У нас с Гусаровым, приехавшим поздравлять от Москвы, на за полночь наметилось кое-какое свиданьице. Мы по возможности пили за столом лимонад. Когда за полночь наступила, и Лутков спал в торте, а Никулина погрузили в такси, мы с Мишей собрались тихонько делать ноги, Троепольский нас просек:
— Так, молодые люди, хорошо, что вы-то как раз остались. Сашок, налей себе и Михаилу. Водки, водки, а то вы у нас всю минералку попили, думали, я не вижу. А теперь выпьем за тех, кто остался, поскольку друзья уходят последними. А я вам приготовил сюрприз….
Чтение поэмы до рассвета – сюрприз не из приятных, даже если бы это был Лермонтов. Поневоле наверстали мы и в водке, и в страданиях. Конечно, стихи дедушки интереснее, чем, допустим, у Будакова, по крайней мере, своеобычнее, но именно с тех пор к пишущим в рифму я стал относиться настороженнее.
Что до Гавриила Николаевича, то, сколько буду жить, столько буду помнить его умные с лукавинкой глаза и спокойный голос, который никогда не надоедало слушать. Последний раз мы посидели с ним вдвоем весенним днем в писательской организации на Плехановской 3. Не без рюмочки и, к сожалению, не без сигаретки. А потом по его просьбе, я проводил его по Проспекту Революции теперь снова Большой Дворянской. Мы шли под руку не спеша, беседуя, не знаю о чем, ибо все с ним было значимо. Люди оглядывались, многие, я видел это, узнавали знаменитого деда и завидовали мне. Я и сам до сих пор завидую себе.
А уже через два месяца я стоял в фойе Оперного театра у гроба самого мудрого воронежского деда.
И вот ведь какая оказия – при разделении Союза писателей СССР, Гавриил Николаевич Троепольский ушел к революционерам, к российским писателям, но до конца общался с нашей организацией. А, например, Виктор Панкратов остался с нами, но душой и друзьями был больше в том союзе. Это серьезное замечание говорит о том, что в принципе рядовым членам, если ты не чиновник, давно никакой разницы нет. А если нет разницы, то смысл существования Союза писателей у самой природы под большим вопросом. Он нужен как воздух чиновникам от литературы. Не будет Союза писателей, все их звания и заслуги станут дешевле воробьиного писка. А у большинства графоманов пропадет желание издаваться. Такой случай: у Виктора Чекирова в кабинете бойкий мужичек за шестьдесят выкладывает свои поэтические книги, расспрашивает условия приема в Союз писателей. Виктор Мустафьевич терпеливо объясняет. Оценив обстановку, я вступаю в разговор. Коротко рассказываю, какие раньше были льготы у членов, как их издавали и оплачивали, о квартирах и гонорарах… А потом резко возвращаюсь в наши дни.
— И что, ничего этого теперь нет? – ошарашен новый Софокл.
Каким прибитым, постаревшим он собирал свои труды со стола! Он ушел совсем и даже не попрощался.
Общественная организация Союз писателей России – это пародия на творческий Союз писателей СССР. И этот фарс долго все равно не продлится. Тому масса причин. Первая, может быть главная – какой дурак будет держать мину под … сиденьем? Ведь именно Союз писателей СССР подготовил революционные перевороты в девяностых, а себе, естественно, гибель. И если уж такой незыблемый утес как КПСС не устоял, то сегодняшнее карликовое правительство на себе испытывать силу писательского сообщества не будет. Тем более что последние руководители страны все знают про нас из первых рук – работали с нами в свое время.
Власти широко внедряют в умы и сердца народонаселения шоу бизнес и всяческие извращения вместо искусств. Да и сами вряд ли видят смысл в театрах и книгах. Ельцин, например, публично признавался, что его любимый писатель Жванецкий. А сегодня вы не найдете в России ни одного прохрипевшего в микрофон под фанеру или снявшегося в самодеятельном кино, чтобы он не был отмечен званием Народного или хотя бы Заслуженного. Зато эпохальный роман, сравнимый, как минимум, с «Войной и миром», «Прокляты и убиты» русского гения Виктора Астафьева, даже не значится в официальной российской литературе.
Вторая причина – мы сами. По глупости, по инерции, по шкурным расчетам литературные чиновники так раздули писательскую организацию, что профинансировать ее станет проблематично, тем более что деньги нужны на футбольных зарубежных тренеров и игроков. Зрелища – составляющая власти. Выгоднее потратить баснословные деньги на олимпиаду или чемпионат мира, чем на мыслящую оппозицию.
Третья причина в отсутствие воли настоящих писателей к возрождению творческого союза, их незначительный процент в нем. На самом деле, какой смысл Господом отмеченным художникам сражаться с самодовольным и бессовестным мурлом, тысячеголовой гидрой литчиновников? Не правильнее ли использовать свой талант по назначению… истинный художник кровью чувствует враждебность чиновничьей природы и эти чувства взаимны.
Совсем недавно, в августе 2011 года, Его Величество случай собрал за питейным столом в писательской организации моих друзей, в том числе из Тамбова и господина Чекирова. Как всегда я много читал, в том числе из только что вышедшей моей книги «Роза». Совершенно неожиданно расчувствовавшийся Виктор Мустафьевич произнес тост за мои стихи, в котором покаялся, что «они со мной все это время боролись». Но отныне лично он будет за меня. Даже хочет написать о моей книге. Против последнего я здесь же возразил, поскольку всегда был за то, чтобы судили «не выше сапога». А о «борьбе» подумал про себя, как классно, если это помогало мне совершенствоваться, не мешая жить полнокровной насыщенной жизнью.
Да еще вспомнился случай. Весной шестьдесят пятого в бобровской районной газете я опубликовал свои первые стихотворения. Спустя какое-то время меня отыскал в культпросветучилище высокий, прыщеватый, худой, как высушенный фасолевый стрюч, парень, лет на десять постарше. Представился – Юрий Бобоня. Поэт.
— Меня Гордейчев направил сотрудничать в газету, — рассказывал Юра. – Меня знают все знаменитые поэты. Буду тебе помогать. То, что ты опубликовал – говно. Писать надо жизненно, как я: «Сыпь гармоника, скука. Гармонист пальцы льет волной. Пей со мной, паршивая сука…»
И так далее, перевирая (это я потом узнал), но с вдохновением, доселе не виданное и не слыханное. Потом он помог мне получить досрочно гонорар, потом мы его пропивали. А потом он потерял ко мне интерес. Я же помню наши встречи, как первую любовь. Ведь встретить в шестнадцать лет настоящего поэта, который с тобой на равных – не каждому повезет. А сколько услышал я, деревенский шалопай, настоящих стихов запрещенных тогда Есенина и Заболоцкого, набирающих силу Евтушенко и Вознесенского…
Да и жизненным опытом Юра, только что вернувшийся «от хозяина», делился щедро, не то, что мои кореша, отсидевшие за убийство по малолетке, да за грабеж. Например, Бобоня научил меня правильно похмеляться, если за душой как у латыша. Нужно на пляже раздеться до трусов, лечь на солнцепек, а Ярило всю дурь из тебя выгонит. Пробовал, помогает классно.
Спустя годы, в семьдесят восьмом, Обком партии переводит меня заместителем редактора в Калачеевскую газету. Поскольку земля наша гораздо меньше, чем мы себе это представляем, я в этом славном городке сразу же обнаружил кучу близких мне следов. Во-первых, оттуда недавно переехал мой будущий товарищ Белокрылов. И в редакции только и разговоров о его таланте и самобытном поведении. А печальное, во-вторых, только что утонул в железной обычной бочке Юрий Бобоня, во что мало кто верил.
Я провел свое расследование. Под большим секретом барменша ресторана-погребка, другие очевидцы рассказали, что Юра в тот вечер был относительно трезв и весел. Он получил письмо от Симонова (опять Симонов) с хвалебной рецензией на повесть «Высокий титул». У него было много денег (аванс за эту повесть), Юра всех угощал, читал стихи. За ним зорко следила компания, которая и вышла вслед. Бочка была в двухстах метрах от ресторана, вкопана на двадцать-тридцать сантиметров в землю. Воды в ней тоже было тридцать сантиметров, не больше. Самому утонуть в такой ситуации просто невозможно. Писателям до Бобони никакого дела не было (и нет, его великолепную прозу, изданную в Москве, ни разу не переиздали, а ведь помимо прочего в повести очень живо нарисован Прасолов), а милиции головная боль никогда не была нужна.
На этом примере ясно видно, что талантливый литератор не может рассчитывать на какое-то соучастие в судьбе ни при жизни, ни после. То есть, от рождения человек сам по себе, а творческие Союзы и другие сообщества – сами по себе, точнее для чиновников, для борьбы с талантами.
В своем клане у них существует и поддержка, и забота, и человеколюбие. Ведь по сути эти индивидуумы вполне представляют интерес как представители социума. Взять руководителя городской культуры на протяжении десятилетий Ивана Чухнова или областного управления Ивана Образцова. В самой культуре, в искусствах они никто. Это естественно, чтобы поддерживать форму (например) музыканту, ему каждый день необходимо проводить за инструментом в среднем по пять часов. Как писателю читать. А чтобы двигаться вперед – еще больше, об этом знают все люди искусства. А когда же чиновничать? Но замену этим чиновникам найти среди выдающихся деятелей культуры Воронежа, уверен на сто процентов, невозможно, также как и в писательской среде Новичихину. Как трудно это сделать в Центре, мы убедились на переназначениях министров. Наверное, не осознавая почему, но вполне понимая свою незаменимость, они и благословили два года назад на всеобщее обозрение уличную рекламу – портрет Евгения Новичихина с подписью «поэт».
Никто не против, но местным министрам хорошо бы озадачиться, а какое же такое стихотворение написал поэт (ибо поэты пишут стихотворения), а еще лучше процитировать это выдающееся творение для себя. Ведь любознательные горожане это пытаются сделать за них и невольно вспоминают Андерсена, вернее, его голого короля.
И еще, очень очевидное. Если бы Союз только помогал чиновникам решать свои вопросы. Вольно или невольно, любой вступивший в него молодой и талантливый становится подотчетен и подвластен этим чиновникам, попросту попадает в зависимость, что очень вредно для художника. Эта духовная несвобода и задумывалась в разгул большевистского зла. Как мудро построил свою жизнь Лев Коськов, не вступив ни в какой Союз. Как выгодно отличаются стихи Коськова (я не имею в виду качества, относящиеся непосредственно к таланту) от любого хорошего поэта его возраста независимым развитием темы, непохожестью социального плана…
Но и это еще не все. Проследите логическое дальнейшее развитие событий и вам станет страшно, как и мне. Литературные чиновники сегодняшние – уже уходят. Кто же придет на их место? Догадаться не трудно, не придут Коськовы и Поярковы. Сами не захотят и чиновники с графоманами не допустят. А удельный вес графоманов на сегодня – катастрофичен. И он будет расти. На жесткую реформу Руководство Союза писателей России не пойдет. По той же причине. Так что у молодого дарования есть только один путь, самому решить кто он в этой жизни?
Ну а сделавшим ставку на Москву останется ностальгировать, тайно или явно стремиться в родные края, к пуповине, где их будут встречать зажравшиеся местные литературные «олигархи», то бишь графоманы, от которых нужно шарахаться за сто верст. И это в лучшем случае, если ты почти Шукшин или Жигулин…
Из живущих в Москве воронежцев остался наш один родной, классик Егор Исаев. Но классик – это он для нас, старичков. А для вступивших в союз к своим шестидесятилетним юбилеям и позже – просто мамонт, ископаемое. Нечаянно подслушал разговор такого, принятого в союз в этом веке до того как издал первую книжку, чиновника-пенсионера и литературного, и муниципального: « … я Егору говорю, ты, Егор…» и так далее. Это Лауреату Ленинской премии. А Егор Александрович, хоть и прижился в Москве, что-то зачастил последнее время в Воронеж. Понятно, пуповина не отпускает. Хорошо, что пока не инкогнито.
Может, конечно, повезти и столица станет родиной. Это происходит в том случае, если обрубить корни. Но без корней, как писал в свое время «красный соловей», все погнивает. Так погибла в период тотальной урбанизации великая империя Россия. Так гибнет в настоящее время страна Русская литература.
Вывод один, ни при каких обстоятельствах не делать ставку на Союз писателей, не верить чиновникам от литературы и не лукавить перед собой и Господом. То есть, найти свою тропинку к Золотой горе и по возможности хотя бы увидеть ее издали. Постоянно совершенствоваться, в первую голову в технике, набираться поэтического опыта. А уж потом, когда строка и слово будут вполне послушны вам, обратиться к сути поэзии.
Тут, наверное, уместнее всего вспомнить опять бессмертного классика Данте Алигьери: «…я говорю, что ни поэты не сочиняют, ни те, что слагают рифмы, не должны сочинять, не зная разумного оправдания тому, что они сочиняют; ибо было бы великим стыдом тому, который сочинил бы вещь в одеянии риторических фигур и украшений, а затем, будучи спрошен, не мог бы снять со своих слов это одеяние так, чтобы в них был настоящий смысл».

ВМЕСТО ТОЧКИ

В следующем году когда-то самому молодому воронежскому Члену Союза писателей Алене Поярковой исполняется тридцать пять. По моему настоянию она обратилась в правление с просьбой издать ее сборник стихотворений (хотя бы листик) к юбилею, в связи с тем, что Союз писателей еще ни разу не издал ни строки. Правление состоялось. Алене отказали. В следующем году будут изданы сочинения заместителя председателя правления Евгения Новичихина. И иже с ним!
Что ж, Алена, пусть взрослые дядьки-чиновники наиграются в писателей, а мы подождем. Это не долго, а искусство вечно.

Комментарии запрещены.