Александр Лисняк

Родился 12 августа 1948 года в Лискинском районе Воронежской области, в совхозе 2я Пятилетка, но уже в первый класс бегал на Алтае, делал домашние задания под керосиновую лампу в селе Добрино рядом с местом рождения, а закончил его, как и все школьное образование, в совхозе «Масловский». Затем – дирижерско-хоровое отделение Воронежского культпросветучилища, служба в профессиональном военном оркестре кларнетистом в Тбилиси. Там же окончил школу военкоров, стал лауреатом Закавказского округа в поэтическом конкурсе.  После работал худруком, директором  Домов культуры, преподавателем музыки, концертмейстером… в Воронежской, Запорожской, Донецкой областях. Основной инструмент баян, любимые – труба и саксофон.Александр Лисняк
С 1973 года – в газетах (от корреспондента до редактора), райкоме КПСС и восемнадцать лет (до 1999 года) в аппарате Воронежской писательской организации. Более десяти лет один из видных политтехнологов в местных выборных кампаниях в городскую и областную Думы, на мэрские и губернаторские должности.Александр Лисняк

Публикуется с 1964 года в различных газетах и журналах таких как: «Москва», «Молодая гвардия», Запорожская Сечь», «Всерусский собор», автор многих книг стихов и прозы, член Союза писателей СССР и РФ,  создатель и руководитель писательской секции «Профи». Главные достижения в жизни – это мои ученики и сын, писатель и протоиерей отец Алексий (Лисняк).

Стихотворения Александра Лисняка

 

Из книги «Весть»:

ГУСТОЙ И ПЛОТНЫЙ СТИХ, НАПОЛНЕННЫЙ НЕЗРИМЫМ

В предисловии к предыдущей книге Александра Лисняка «Роза» Михаил Гусаров без всяких оговорок называет его «одним из наиболее одаренных поэтов Воронежской земли». Сравнивая творчество поэта на протяжении многих лет, Гусаров пишет: «Если прежний Александр Лисняк видел и воспринимал окружающее поднебесье чаще во внешних красотах, то новые стихи открывают мне, читателю, поэта, который вглядывается в глубинные истоки событий. Он сумел открыть и услышать небо внутри самого себя. И с высоты этого звучащего внутри сердца неба он пытается осмыслить происходящее на нашей многострадальной и святой земле продолжающееся пока еще безбожие и беззаконие. Не по этой ли причине новые стихи его приобрели некую молитвенность? А молитвенность и являет собой высшую поэтическую пронзительность и одухотворенность, которые обращены к творческому состоянию человеческого духа».
«Твои стихи наполнены незримым!» — пишет Александру Лисняку заслуженный художник России Николай Силаев. А поэт и прозаик Аркадий Макаров как бы подтверждает всё выше сказанное: «В поэтическом произведении присутствует нечто мистическое, горнее, что мы чаще всего называем душой. И это свойственно творчеству Александра Лисняка, даже когда речь заходит о прозаичном».
Московский поэт Александр Кувакин, подробно разбирая творчество поэта, добавляет к сказанному: «Александр Лисняк – это волевой порыв, действие, воительность. Он стоит на страже – поэтому свободен только в воле, это его выбор. Что же защищает этот стражник? Народную правду. У русской жизни есть одна корневая черта – какой бы горькой правда ни была, она достойна того, чтобы её высказать.
Убеждённый, что поэзия – это сама жизнь, поэт Лисняк без колебаний, наотмашь режет «правду-матку». Но что характерно. Это не раздражённый житейским и государственным хамством крик, не голос обиженного, это изведавшая высоту идеала душа, имеющая право на горький упрёк современному российскому человеку и обществу.
Противопоставление природы, созданной божественным замыслом, и цивилизации, выстроенной человеческим разумением, не в пользу последней – лейтмотив его творчества. Здесь особенно проявляется не просто понимание, чувство природы, а всегда слияние с ней.
От природы дарования поэта и очистительная нота исповедальности, предельно звучащая в «Тёмной истории».
В русской поэзии последнего десятилетия немного встретишь примеров такого огненно-яростного обличения вырвавшихся на свободу низменных человеческих страстей и, в то же время, испепеляющей нежности к живому дыханию человека и природы. К тому же художественной убедительности
добавляет сам стих – густой, плотный, как наваристый борщ. Это – от южно-русских воронежских корней».
Помогая Александру Лисняку составить сборник произведений, члены секции писателей «Профи» и редколлегии сетевого литературного альманаха «Стражник» наряду с произведениями последних трех лет (основа книги) решили включить и небольшую часть произведений из прежних книг. Даже самых ранних. Дабы всё сказанное здесь обрело вполне зримые доказательства.
Поэзия — высший дар Божий, она сияет над всеми земными искусствами. Потому-то её и облепляют тысячи и тысячи сочинителей, желающих присосаться своими мушиными хоботками к сладостному слову Поэт.
Но настоящий поэт рождается один на миллион смертных, он редкий посланник Божий, коему поручено почти неисполнимое: донести до нас горчайшую и светлейшую Истину.
Таким своим посланником Всевышний избрал воронежца Александра Лисняка.

От составителей: Юрий Оноприенко,
лауреат пяти всероссийских литературных премий.
г. Орёл

ЗРЕЛОСТЬ

Водили за нос гамаюны,
Мешая в истине прозреть…
Поэты не должны быть юны,
Поэту надобно созреть.

Какая лёгкая беспечность
У всех истоков, всех начал!..
Я сам вещал, что слышу вечность.
Когда услышал – замолчал.

Готовому навек проститься
Без слёз и розовой слюнцы,
Смешны вещающие птицы
И женоликие юнцы!

ВЕСТЬ

Скатилась в грязь последняя звезда,
Луна металась в тучах бесполезно.
Всю ночь летели в бездну поезда,
Стучали в рельс.
В ответ гудела бездна.

С реальным миром обрывая связь,
Хлестал дождём ветрище, зол и резок…
А утром,
Где звезда упала в грязь,
Светился тихо голубой пролесок.

СЛОВА
«И в Евангельи от Иоанна
Сказано, что слово это Бог»
Н. Гумилев

Мудрец домашнего разлива,
Я распознал под старость всё ж,
Что правда – строго молчалива.
Словоохотливее ложь.

Орудуя словами бодро,
Возможно воздух сотрясти.
Но все слова – худые вёдра,
В них сложно истину нести.

Слова на русском ли,
На идиш –
Приличия во имя лишь:
Ты говоришь, что
Ненавидишь,
Я вижу, что
Боготворишь.

И в судьбоносные моменты,
Как бы под вилами ужи,
Клялись вожди и президенты,
И глазом не моргнув,
На лжи.

Мы все живём в формате риска
Словам вверяя бытиё.
Соврёт словами и расписка –
Сам человек – уже враньё!

Неси в крови!
Лелей у сердца!
Храни в Душе – Душа жива!..
Ну, а слова, как не усердствуй,
Всего лишь на всего слова!

Так чёрным писано по белу
От Иоанна.
Сам взгляни,
Ведь «Логос» это Мысль и Дело.
Они и были искони!

ПТИЦА КОНЦА
(триптих)

1.
Летает над миром сиамский близнец,
Двуглавый уродец: не сокол, не кур…
Державе приходит бесславный конец,
Лишь только устроит над ней перекур.
Когтями вопьется в державный штандарт,
Кровавые клювы окрест развернёт
И сразу двойной узаконит стандарт,
И гибнет могучий доселе народ.
От знаний шумерских до римских мечей
Прокурено всё и покрыто золой.
Не сыщешь в народах таких силачей,
Чтоб птицу кровавую свергнуть долой.
С пера отряхнувши империи прах,
От края до края блистает близнец.
Но в мире не стало желаннее птах,
И слаще кончины, чем этот конец…
…Вещала Петру двухголовая дрянь:
«Ты Рим, ты Олимп, ты основа основ!
Я сяду тебе на державную длань –
Да будет страна выше яви и снов».

2.
На путях заснеженных, на сугробах хрустких,
Едет клеть, качается волжскою грядой.
Узник бельмы выпучил между прутьев узких
И трясёт отчаянно чёрной бородой.

В Стольную торопятся (хоть бы малый роздых),
Там секира с плахою – знатный разговор.
Генерал заслуженный, грудь в крестах и звёздах,
Подскакал на лошади: «Что, попался, вор!»

Он сурово-радостный, генерал Суворов,
Любит его Варенька, жёнушка-княжна.
Пугача ж разбойника, каторжного вора
Бабы проклинают – нужен на рожна.

За Россию матушку Александр Васильев,
За престол, за Господа проживёт свой век…
Емельян Иванов кровью и насильем
Православных потчевал хуже, чем абрек.

Друг на друга зыркают, а в глазах усмешка.
Знать, двуглавой ведомы судьбы наперёд:
Быть отныне вместе им, как орлу и решке –
Славными героями на один народ.

3.
Не берёза – гнилая колода,
Не держава – постыдный кураж:
Без царя, без границ, без народа.
Привидение, призрак, мираж…
Там, где слышатся смех или стоны,
Трижды стёртая надпись видна.
Вскрыты недра, как будто кингстоны,
И разверзлась пучина без дна.
Над уже погребённой когда-то,
Снова враг поглумиться бы рад:
Год семнадцатый – крайняя дата –
Приглашенье на сей маскарад.
Двухголовое чучело в перьях
Над погостом раскроет крыла,
Оживёт в позабытых поверьях
Та, что раньше страною была…
Никаким таким импортным глянцем
Не закрыть удручающий вид.
Только встреча с летучим голландцем
Ей на равных теперь предстоит.

НАД СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕМ

В рассветных Эгейских эфирах
Шуршание ангельских крыл.
Душою убогих и сирых
В груди своей «Боинг» укрыл.

Вот-вот и всплывёт из тумана
Священной земли полоса.
Светлеют глаза Либермана,
А я опускаю глаза.

Мы к Свету летим из потёмок,
Мы сели в один самолёт:
Однажды предавших
Потомок
И я,
Кто сейчас предаёт.

Я тень Гефсиманского сада.
Я сразу и гвоздь и копьё.
О, Боже!
Мне надо!
Мне надо
Познать милосердье Твоё!

Прости своё чадо-уродца,
Мне прошлая жизнь не мила.
О, дай мне глоток из колодца
Где Дева Мария пила.

О, дай мне душою коснуться
Тропы, не забывшей Тебя.
Пусть слёзы раскаянья льются,
Пусть сердце взорвётся любя!..

Просторы цветущей пустыни,
Сады плодородных камней –
Земля, возрождённая в сыне
Предавших своих сыновей.

И взгляд Либермана растает,
Как будто посадка – в раю.
Он Родину вновь обретает,
А я всё теряю свою…

ЖАВОРОНОК

То Ерёма, то Матрёна
Ваньку скорые валять.
Даль да ширь – земля ядрёна,
Да еще ядрёна мать…

А над всем, до беспредела
Песня,
Как родник чиста,
Выше слова, выше дела
И соборного креста.

Солнца катится яичко
В лето, в радость и в зенит.
Точкой птичка-невеличка
В солнце впилась и звенит.

Чтобы счастье не дремало.
Чтобы снова бес в ребро.
Как и нам, ей горя мало –
Льёт по свету серебро.

Эх, Матрёна, ах, Ерёма
И сама ядрёна мать –
С высоты не видно стрёма.
Сверху – только благодать.

Кружит полудня побудка,
Песней грусть-печаль круша:
Толь бубенчик,
Толи дудка,
Толи русская душа.

БОЛЬ

На заводах Германии Бенца и Боша
Для меня собиралась машина-болид.
На спидометре сто,
И сто сорок,
И больше.
Но душа как-то очень по-русски болит.

Бездорожье в душе.
Бездорожье без края…
И страна – словно чёрт всю её всковырял.
В самом лучшем авто не достигну я рая.
Что ещё я найду?
Что я здесь потерял?!

Ни людей красота,
Ни рассветная алость,
Ни любовь, ни дела,
Ни былинная Русь…
Ничего не сбылось, что от детства мечталось,
В никуда я на импортной скорости мчусь!

Чуть еще поднажму, чтоб надежней и проще
Завернуть эту тачку в лихой карамболь.
И ударю,
Как молния,
В ближнюю рощу,
Оторвав навсегда от души эту боль…

ГАРМОНИЯ

Ничтожно наше бытиё!
И ты один лишь знаешь, Боже,
За что так взъелись на неё –
Но Землю люди уничтожат.

А нам дождаться не дано
О тех событиях известий.
Вот потому друзья давно
Бродяжат тропами созвездий.

Там смыслы сущего лучат
Любая капля и пылинка.
Там рядом с ангелом звучат
То юный Лермонтов, то Глинка.

И я недаром посетил
Мир, где реальность не приветна:
Погаснут тысячи светил
Зато гармония бессмертна!

ВРАНЬЁ
(Лироироническая поэма)
Девятисотлетию – 1088 – светлой памяти
старшего товарища.

Глава первая

Что день?
Что год?
Что век?
Друзей потери,
Слова любви не слышные вдогон…
Столетья
(ровно девять)
Пролетели,
Как девять свечек растопил огонь.
Ищу свой шлем,
Свищу коня в закуте…
Потом в церквушку
(раньше был партком).
И вот уж я на древнем перепутье
Решаю твердо – двину прямиком!
Прокуковала девять раз кукушка.
Спасибо ей, вещунье, и на том:
Бесценна жизнь,
Читай: цена – полушка
Всей жизни в этом веке золотом.
В моем селе – неведомое племя:
Ни песни вслед,
Ни плача,
Ни креста…
Поклоны бить и мне теперь не время –
В путь, верный конь,
Дорога не проста.
Костей-то обочь сколько, Боже правый!
Тут кости Ёжки,
Там Кощея прах…
Суицидально Змей девятиглавый
В высоковольтных кончил проводах…
Материальность властвует ретиво
И чудеса не стали чуда ждать.
Мы подхватили инициативу –
За «мани» всё:
И родину, и мать…
Полынный воздух освежает душу,
Ковыль смягчает истый бег коня.
Так хорошо!
Скачу себе,
Не трушу –
В дороге смерть отнюдь не про меня.
Где звон стрелы лихого печенега,
Или касога алчного аркан?..
И сквозь века
Р а з м е р е н о г о бега
Ударила в звона Тмутаракань.
А вот Буян под храмом златоглавым.
Руфина с ним – хоть воду пей с лица.
С времён созданья «Правды» Ярославом*
Не видел друга, воина-певца.
Читатель остановится: «Не бездна ль
Такая даль?
Враньё!!!
До коих пор?!»
Пусть о бесспорном сочиняет бездарь
(Но это я не критику в укор).

Глава вторая

Манящие сокровища Руфины
(Блажен, Буян, в своих утехах ты) –
Глаза блестят, как спелые маслины,
Вишнёвым соком губы налиты.
Ласкает ветер тайну дивных линий.
Стройна, как луч,
Подвижна, как змея.
И свет нераспустившихся двух лилий
Открыто прикрывает кисея…
Да я и сам совсем ещё недавно
В Руфину был влюблён – там, у себя.
Любовь моя закончилась бесславно,
Как вспомню, так задумаюсь скорбя:
Руфину я гармошкой, русской песней
Хотел потешить.
В помыслах был чист.
Руфина мне по черепу как треснет!
И нежно прошипела: ш-о-в-и-н-и-с-т…
А подзатыльник – довод очень веский.
Не оттого паяц ли, рифмоплёт
У нас национальности одесской,
Ведь русский без пол-литры – не поёт…
А здесь мой друг перстами тронул гусли
И я всесветлым чувством обуян.
Мотай напев на пейсы ли, на ус ли,
Иларион, по прозвищу Буян.
Гони меды, Руфина, да закуски,
У вас пока что гости не ярмо.
Встречай меня, красавица, по-русски,
Так надоело есть и пить дерьмо.
Без ГМО* вы любитесь ли жарко?
А есть ли секс?
Откройся, лебедь, мне.
Гони меды
И всё, чего не жалко,
Поговорим о браке и семье.
У нас на семьи двести лет напасти –
Развод, развал…
Ну, просто нету сил!
«Люби жену, но не давай ей власти…»*
Как в пустоту Буян провозгласил.
Прорвались бабы к сексу…то бишь, к свету.
А, впрочем, стоп!
А то накличу бед:
Прочтёт жена – да отповедь в газету,
Или с трибуны передаст привет.
Хотя прочтёт ли?
Не в ходу я дома.
Так, для себя, стихов сплетаю вязь:
Моих поэм редакторы «Подъема»
Бегут,
Как черти ладана боясь…*

Глава третья

Умыло солнце лик вечерней влагой.
Беседы чинной наступает час,
Насытились медами и кулагой…
«Ну, жданный гость, что деется у вас?»
И после всех приветов и поклонов
Такую речь, примерно, я держал:
«С чужбины возвратился к нам Платонов,
Хоть никогда туда не уезжал…»
Буяну сказ мой – в пору удивиться,
С опаской на меня взирает он.
«Есенин разрешен уже лет тридцать,
Но ни один Дантес не запрещён.
У нас теперь в законе Правда, споры,
Свобода. Слышь, почти что, как в раю.
И если так пойдёт, то очень скоро
Узнаем всю историю свою…»
«Свобода – не дорога приключений.
К ней путь простой, без всяческих затей:
Свободным будь от суетных влечений,
Свободным будь от низменных страстей.
В законе Правда?
Ну и выдал перлы!
А разве Правда – это не закон?»
«Законы есть по всей земле, наверно,
Но правят ими люди испокон.
Причём всегда подлейшие от сброда,
Совсем не то, что местные князья.
Как только обворуют полнарода –
Со свечкой к предстоятелю в друзья».
«Давай-ка, брат, ещё по малой чарке,
А то я чую – нагуторим бед.
Закончим ранней зорькой на рыбалке.
У вас, поди, севрюжки в речках нет?»
«У нас лягушку встретишь там едва ли.
Отбросов кучи выше облаков!»
«Таких чудес мы, знамо, не видали,
А ты не видел наших дураков».
«Не видел, но сужу об этом смело:
Нам коммунисты втюрили с корней:
Коль князь – так и дурак.
И, знамо дело,
Чем ты бедней, тем, значит, и умней.
Хочу понять, зачем мне меч и латы.
Ведь память нашу всю перетряси –
Из века в век потери и утраты.
Так в чём же смысл стояния Руси?»
«Ты прав друг-брат. И здесь не от добра я:
Князья родные в Киеве сей час,
Закон и правду грубо попирая,
Готовят Правду новую для нас.
А меж собою снова – брат на брата…
А Святослав – вот это будет гусь!..
Не помирю, Руфинушка, отрада,
Прости меня – в монахи постригусь».
Руфина, как и надо, зарыдала.
Упрёки, крики…
Я свечу задул –
Не слышал я семейного скандала!
Для этого сюда я завернул…

Глава четвёртая

…И снится вещий сон на новом месте
(К чему – гадать поныне не берусь):
Крадусь к Руфине, как к своей невесте…
Проснулся – в самом деле я крадусь.
Смутился я, конечно,
Но не очень
(Мои друзья такие чуть не сплошь),
Обидно то, что нет её средь ночи.
А небо рассиялось, словно брошь.
Спустился в сад…
Чу, звякнула кольчуга…
Мелькнуло платье…
Ну, твою же мать!
Спасу скорее честь родного друга!
Да здравствует «Закон и Благодать»!*
Переплелись,
Дрожат от страсти оба…
А он целует губы, щеки, лоб…
«О, Изяслав! Твоя… твоя до гроба…»
Ну, думаю, ужо вам будет гроб.
Эх, меч не взял…
Да без него и легче:
Смотри детина ражий – вон каков!
Послушаю, о чем он тут ей шепчет,
Лезть на рожон – ищите дураков.
«Руфинушка, княгиня… нет, царица!»
«Мой Изяслав, пусть будет так, аминь!
Тебе поможет с Киевом сразиться
Мой старший брат, хазарский хан Равиль…»
…Не верь, читатель, что любовь свободна
От государства, права и суда.
Вот эти… да любитесь как угодно!
Но… где любовь – политика всегда.
Где двое – там всегда найдётся третий.
Ха!
Вот и он, прикинулся кустом.
А я его сперва и не заметил
И сел на хвост того, кто был хвостом.
Руфина князя скоро проводила.
Спешит в кусты.
О, где ж ты, гром небес?!
А этот-то – страшнее крокодила,
Но тоже лобызаться лезет, бес.
Как и у нас: направо и налево!..
Мой бедный друг, уж лучше промолчу…
«Равиль, ты слышал?»
«Да, праматерь Ева,
Недолго в ножнах отдыхать мечу!»
Сверкнула сталь в его глазёнках узких:
«Не подведи, Руфинушка, смотри.
А не возьмем в бою мы этих русских,
Тогда возьмем их, подлых, изнутри…»
Ну, это, скажем, перегнул он палку.
А вот, в кармане, кукиш – накось, тать!..
Жаль, что вставать с рассветом на рыбалку,
Пойду-ка
(Э-хе-хе-е…)
Я досыпать…

Глава пятая

Довольно-таки больно и досадно
В своей судьбе не значить ни шиша:
Судьба, она похожа на ужа,
Себя с хвоста глотающего жадно.
Чуть свет явился всадник.
Утомлённо
Проговорил, о дверь гремя щитом:
«Князь Изяслав скликает под знамена,*
А все дела оставить на потом…»
Князь знал в своих речах и толк, и меру,
Он так сказал, нрав Киева кляня:
«Уж постоим за Родину и веру,
За правду-мать и лично за меня!..»
Пророкотали, словно голос свыше,
Во все века живучие слова.
Ну, кто не восхитится, их услышав,
Как будто бы уж слышал однова.
В ответ гремела «Слава!» над церквами.
Буян со всеми вместе глотку рвал.
Но я сказал – поэт не будет с вами!
И в степь Буяна за собой позвал.
Там, где в лощинах волки рыщут пищи,
Где зоркий коршун с лета зайцев бьёт,
Чуть тлели половецкие кострища
И землю конский согревал помёт.
Брат ужаснулся: «Что ж, опять измена?!»
«Да, — молвил я. – И наше дело, брат,
Не гибнуть за князей, а непременно
Их убивать… спасая Киев-град».
«Царя убить – не сложное искусство.
Как сохранить его нам в голове?!»
«О, свято место не бывает пусто,
Кумиром каждый может стать вполне.
Русь вон когда язычество избыла.
К врагам христовым Киев строг и лют.
Но то дубье у нас сегодня всплыло,
Ему поклоны нынче толпы бьют».
«Да так ведь можно Божие законы
И веру уничтожить?»
«Да уж, брат,
Жгли не щадя мы старые иконы.
А сколько новых вывесили в ряд!
Помолимся кумирам – и на свалку.
Глядь, новых идолищ превознесут…
А их, дружище, никому не жалко.
Так что ж впустую тратим время тут?
Нас Киев ждёт».
И, нахлобучив шапку,
Погнал я лошадь плеткою в намёт.
Буян Руфину подхватил в охапку,
И обогнал,
И поскакал вперёд.
Вот это конь!
А мой – сожми колени
И упадёт.
Н-но, кляча, порадей!
Мы приручили лошадей от лени
И ленью же изводим лошадей…

Глава шестая

Описывать дорогу в Киев нужно ль?
Язык туда, известно, доведёт.
Турпоезда спешат на Киев дружно.
А чтоб скорей – садись на самолёт.
Ах, Киев!
Он и ныне как невеста.
И церкви, словно в воинском строю.
И киевляне из того же теста,
Что и народ в моём донском краю.
А вот Славутич стал намного уже.
И нет следов от Альты и других.*
Но ты их и не помнишь, милый друже,
Зачем же нам тревожить память их?!
Здесь Третий Рим пытался возродиться,
(Потом в Москву тень Рима приплыла).
История, как быстрая водица –
Всплывёт Четвёртый, где-то в Папуа…
А древний Киев мне всегда в новинку.
Тут поневоле ахнешь – лепота!..
Надев Руфине шапку невидимку,*
Втроём вошли в Великие Врата.*
Люблю бродить по городам я дальним,
Хоть с возрастом сменился мой удел:
Вниманье всё – доскам мемориальным.
Моложе был – на девушек глядел.
Досок тех древний город не имеет,
Здесь всё пока – стремленье к красоте…
Эх, приударить! – вон девица млеет.
Да под железом я слегка вспотел.
Одёжка неудобнейшая – латы.
Сначала дело, а потом игра.
Вот без охраны княжие палаты.
«Руфина, погуляй-ка у двора».
Молчит Руфина.
Это что за штука?
Буян кричит, за милую боясь:
«Голубка, где ты?»
А в ответ ни звука…
Зато навстречу вышел светлый князь…

Глава седьмая

СВЯТОСЛАВ:
А, буйный летописец, ты вернулся!
Смирил ли ты в изгнании свой нрав?
Дошло ль тебе, что зря на князя дулся:
Прав тот лишь, кто имеет больше прав.
Зачем же ты, дружище, мутишь воду?
Тебе не переделать этот свет.
Поэту дам я правду и свободу –
Глядишь, и сразу кончился поэт.
БУЯН:
Не колоти в нагрудник кулаками,
О правде, князь, с наскоку не суди:
Её вовек не будет между нами.
А потому поэтов – пруд пруди.
У них вот «Правда» есть, но то газета.
И хоть газете очень много лет,
Как только сменят моду на поэта,
Кричат, что в бывшей правде правды нет.
И ты уже не прав у них.
В грядущем
Ты самодур и даже изувер.
(В сторонке злюсь я с каждым мигом пуще –
Буян и нас приплел уже в пример).
СВЯТОСЛАВ:
Но не поэтам этим миром править,
О том тебе пора бы знать давно.
Ославишь князя?
Это всё равно,
Что князя в поколениях прославить.
Поэт – есть шут. Презренный лицедей.
Известно мне, как шутки удаются:
Чем беззаветней любишь ты людей,
Тем веселее над тобой смеются.
А ты в пророки!
Шевельни мозгами:
Из грязи князь –
Он заведёт лишь в грязь…
(Тут в руки взял я потяжельше камень.
Ну и зануда!
Словом – деспот, князь!)
БУЯН:
Что власть и слава?!
Это та же мода.
Я про бессмертье знаю наперёд:
Покуда будет жить душа народа,
Потуда будет жить родной народ.
СВЯТОСЛАВ:
А я народу что же – хрен на блюде?
Ты просто, мягко говоря, не прав:
Случись война, и будут гибнуть люди
С предсмертным гордым криком: «Святослав!»
БУЯН:
Народу идол надобен, вестимо,
Когда на смерть и смертные дела…
Но Родина и власть несовместимы,
Какой бы власть хорошей ни была!»
СВЯТОСЛАВ:
Крамола се!!!
(Смотрю – дела плохие.
Быть драке тут.
Но случаю хвала:
Колокола ударили с Софии.*
Откликнулись окрест колокола.)

Глава восьмая

Кому, когда мы перешли дорогу?..
Подумаешь – и оторопь берёт.
И вновь беда нахлынула к порогу,
И двинулся на бойню мой народ.
А сколь народов сгинуло, что грёзы!
Шумеры, Рим, Хазары…
Божья Мать,
Исчезнет Русь, как юной девы слёзы,
О коих ей с улыбкой вспоминать…
И повергает наземь силу сила…
Где только и не резали нас всласть!
Куда нас из Руси не заносило!
Где кровушка родная не лилась!
Но кровь и слёзы нашего парада –
То кровь и слёзы нашей же беды.
Была своя у всех народов правда.
У всех свои в истории следы.
Заилит их вода в извечном русле…
Простите неуместные слова –
В руках Буяна, вместо звонких гуслей,
Запела кровожадно тетива.
Уж тут придётся драться непременно,
Чтоб правдой правду вражию пресечь…
И вот они взбираются на стены.
Коли копьё.
Круши, мой верный меч!
А кто твой враг?
Опять же брат на брата!
Единой правды родненькие сплошь.
И будет снова правда виновата,
Коль безраздельно в мире правит ложь.
Тут вспыхнул храм.
Там загорелся терем…
Тушить?
На кой!
Куда потом девать?
Невелика, мне кажется, потеря –
Всё меньше нам достанется взрывать…
Кровавая встаёт над Русью дымка.
Кровавой утром выпадать росе…
Вдали мелькнула шапка-невидимка.
Изменщица!
Такие вот вы все.
А я – на смерть?..
Мне на земле прекрасной
Поэму эту нужно досказать.
Утешится Буян монашьей рясой.
А я домой.
Пора и честь мне знать.

Глава девятая

Обратный путь всегда овеян грустью.
Увижу ль снова древние края,
Где так неистребимо пахнет Русью,
Где истинная родина моя?!
Ужасно, что на родине мы гости…
Сжигает сердце горечи огонь.
А по дороге
Кости,
Кости,
Кости…
Да кости ль это?
Ну-ка стой, мой конь!
Ба!
Так и есть:
Да это же все свитки,
Бумажные, пергаментные… прах.
Не разобрать –
Истлели строчек нитки.
Одни заглавья:
Правда,
Право,
Пра…
Коня освобождаю от упряжки.
Вдали мой дом, под сенью пышных крон.
А вот и перепутье.
Камень тяжкий
Исписан от и до со всех сторон.
А я-то рифмы поднял, как знамёна.
Кого, наивный, рифмой я спасал?
О, сколько их, не вспомнить поимённо,
Кто на сто жизней людям написал.
Я жив-здоров, на том и слава Богу!
Что значат гонорарные гроши!?
С собой возьмёшь в последнюю дорогу
Лишь то, что сделал для своей души.*
Что сотворим – того нам и не минуть.
Живи в кремле,
Пей птичье молоко –
Голгофу с места нипочём не сдвинуть,
А ось земли сдвигается легко.
И что оставим?
Чернозём в паршинах
Да паутину в кладовых Земли…
Планета,
Словно спущенная шина,
Вихляется в космической пыли.
Оставим Правду.
Глядя в день вчерашний,
Не будь к нам строг,
Далёкий младший брат,
Ведь Правда там,
Где по лесам и пашням
Всё наши кости русские лежат.
Отечество!
Приют всесветной славы,
Непреходящий в горле горький ком,
Кто опоил тебя,
Какой отравой,
Что ты уже не помнишь ни о ком?..

1988 год

2 комментария: Александр Лисняк

  1. Sergey говорит:

    Ваши стихи настолько потрясают правдой, что сказать в оправдание нечего…

  2. Рита Одинокова говорит:

    «У нас глаза прохладней проруби,
    И губы в уголках опущены,
    Как крылья раненого голубя.»
    понять и увидеть! Здорово, спасибо!